КПРФ * E. Трегубова. Байки Кремлевского Диггера

Данная страница содержит материалы дискуссионного характера. Они могут не отражать официальную точку зрения Коммунистической Партии Российской Федерации и приводятся для ознакомления. По всем вопросам просьба обращаться к авторам.

[an error occurred while processing the directive]

[an error occurred while processing the directive]

E. Трегубова. Байки Кремлевского Диггера

E. Трегубова, Ad Marginem

Предисловие .

Насколько сильный наркотик — близость к власти, мне довелось испытать на собственной вене.

Я проработала кремлёвским обозревателем четыре года и практически каждый день близко общалась с людьми, принимающими главные для страны решения. Я лично знакома со всеми ведущими российскими политиками — по крайней мере с теми из них, кто кажется (или казался) мне хоть сколько-нибудь интересным.

Небезызвестные деятели, которых Путин после прихода к власти отрезал от властной пуповины, в редкие секунды откровений признаются, что страдают жесточайшей "ломкой" — крайней формой наркотического голодания. Но есть и другие стадии этой "ломки": пламенные реформаторы, производившие во времена Ельцина впечатление сильных, самостоятельных личностей, теперь отрекаются от собственных принципов ради новой дозы наркотика — чтобы любой ценой присосаться к капельнице новой властной вертикали.

Точно так же искушение близостью к власти на моих глазах сломало и многих талантливых журналистов.

Что до меня, то к изучению существ, населяющих Кремль, я изначально относилась как зоолог или даже уфолог. Если быть еще точнее — на протяжении всех этих лет я чувствовала себя в Кремле диггером из фантастического фильма, который спускается в канализационный люк и в кромешной темноте и адском зловонии пробирается по запутанным лабиринтам. И, наконец, — что самое мучительное — вступает в контакт с местными обитателями. Внешне они иногда слегка напоминают людей, но в действительности — совсем не люди, а абсолютно другой, даже не скрещивающийся с нами биологический вид.

Мутанты эти перманентно норовят сожрать не только друг друга, но заодно и тебя. Но ещё опаснее — если ты всё-таки ухитришься выжить. Поскольку чем дольше ты с ними живёшь и контактируешь, тем больше начинаешь проникаться логикой этих чудовищ. И даже любить их. Просто потому, что ты — в отличие от них — человек и умеешь чувствовать.

А потом, когда твои лёгкие уже окончательно отравлены ядовитыми испарениями этого кремлёвского подземелья, тебе вдруг начинает казаться, что настоящая жизнь — только там. И спускаться туда каждый день за новой дозой становится для тебя не просто работой, а физиологической потребностью. И в какой-то момент, выбравшись однажды на поверхность, ты замечаешь, что твои друзья из прошлой жизни (в смысле, люди) начинают как-то странно, с опаской на тебя поглядывать: "А не мутант ли ты, часом, уже и сам?" — и тайком ищут на твоей нежной ключице след от укуса кремлёвского вампира.

Если честно, то, несмотря на все свои диггерские прививки, боюсь, что по собственной воле из этого заколдованного мира на свежий воздух я бы никогда не выбралась. Так что, надо признать: есть свои плюсы даже и в нынешней борьбе Кремля с независимыми СМИ: у меня хотя бы появилось время написать эту книгу.

Теперь, когда среди кремлёвских журналистов о президенте Путине уже принято писать почти как о покойнике — или хорошо, или никак, — я и решила рассекретить свои диггерские файлы и рассказать то, что раньше оставалось в сейфе "не для печати". И попробовать разобраться: как могло случиться, что молодая властная элита, медиамагнаты и даже сами российские журналисты так легко согласились расстаться со свободой СМИ. А вместо воплощения великих надежд на великие преобразования моя страна вдруг опять незаметно очутилась на пороге авторитаризма.

Эта книга — ни в коем случае не попытка написать политическую историю России последних лет. Её и так ещё никто не успел забыть. Кроме того, вся новейшая политическая история и так уже написана в моих ежедневных газетных статьях.

Так что это не история страны, это — моя личная история. История России имеет, конечно, отношение к моей личной истории, но, пожалуй, не большее, чем стоппардовские "Розенкранц и Гильденстерн" к шекспировскому Гамлету.

А поскольку это — моя история, то и рассказывать я её буду в том порядке, как это подсказывает моя собственная, автономная "историческая" память. И начну я со странной истории моего знакомства с человеком, сыгравшим роковую роль не только для моей диггерской карьеры в Кремле, но и для всей страны.

Глава 1. КАК МЕНЯ ВЕРБОВАЛ ПУТИН.

- Давайте вместе отпразднуем День чекиста в каком-нибудь ресторане, - неожиданно предложил мне Володя Путин.

Я сидела у него на Лубянке после интервью, одна, в кабинете директора ФСБ и, сохраняя непринужденную улыбку, судорожно старалась понять, что же пытается сделать главный чекист страны - завербовать меня как журналиста или закадрить как девушку.

- Оставьте мне свой телефон, я на днях перезвоню, и мы договоримся о времени и месте, - попросил он.

- Мой телефон вообще-то есть у вас в приемной... - с опаской процедила я.

- Ну вы вот здесь мне все равно на всякий случай напишите еще раз...

Отпираться дальше было глупо - мой телефон все равно не секрет, и тем более для главы ФСБ узнать его не составило бы труда.

Начальник секретного ведомства явно заметил, что я напряглась от "интимного" предложения. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, я весело заявила:

- Хорошо, я вам оставлю свой домашний телефон, а вы за это проверьте, пожалуйста, чтобы его больше не прослушивали! Вы же можете это поставить под личный контроль как директор ФСБ?

- А вас что, прослушивают?! - изумление, изображенное Путиным на лице, выглядело до того неподдельным, что я невольно расхохоталась. Но тут же взяла себя в руки и сделала серьезное лицо:

- Да вот, понимаете, Владимир Владимирович, я каждый день в Кремль хожу, часто езжу с президентом. А тут я недавно в одной статье прочитала, что в России вообще всех политических журналистов просто "по должности" прослушивают... Вы-то сами как думаете: правда это или неправда?

Последний вопрос, я, понятно, произнесла как можно более наивным голосом и выжидательно уставилась на Путина.

- Ну что вы!!! Мы?! Вы думаете, это МЫ вас всех прослушиваем? - еще более искренне изумился Путин.

Накал всеобщего изумления и наивности между нами возрастал.

- Ну что вы, Владимир Владимирович! Как я могла о вас такое подумать... - еще раз подыграла я, чуть не прыснув от хохота, и увидела, что глаза Путина тоже смеются. Правда, его маска искренности и девственного непонимания была сработана гораздо профессиональнее моей.

- Вот-вот, - ловко пряча ухмылку, подхватил он, - это не мы, а кто-то другой!

- Кто же тогда, Владимир Владимирович? - не унималась я. - Вы же - самое осведомленное ведомство в стране, у вас же должна быть информация о том, кто это делает!

- Ну это, наверное, какие-ибудь конкурирующие коммерческие структуры. Знаете, у них есть такие свои маленькие службы безопасности... И, кстати, там иногда работают наши бывшие сотрудники...

- И что же, вы не можете их контролировать?

- Нет, абсолютно - творят что хотят! Вот уважаемых журналистов прослушивают! - тут уже Путин откровенно усмехнулся.

"Черт, какая жалость, что передать этот разговор в виде газетного интервью не удастся! - пронеслось в тот момент у меня голове. - Ну как вот, например, передать на бумаге этот особый юмор главы секретной службы?"

Перед моим уходом Владимир Владимирович весьма профессионально попросил меня перечислить симптомы прослушки моего телефона. Выслушав, он удовлетворенно заключил: "Ага. Проверим!" На том и расстались.

Как только я шагнула за порог, на волю из мрачного здания КГБ, странный разговор с Путиным и необходимость что-то решать насчет обеда с ним моментально выветрились из головы. Навалились личные проблемы. У моей подруги Маши Слоним незадолго до этого умер муж - всеми нами любимый Сергей Шкаликов, прекрасный актер МХАТа, которому было всего тридцать пять лет. Маша передала мне на пейджер, что хочет встретиться, и мы условились поужинать в соседнем с Лубянкой здании - в мексиканском ресторане на Пушечной улице. Фахитас в рот не лез. Мы смотрели Сережины фотографии и утирали друг другу слезы.

И вдруг ресторанный антураж спровоцировал чудовищную аллюзию. Меня прямо-таки обожгла мысль об обеде с Путиным. Какой ужас! Как я могла согласиться, идиотка?! И как Путин вообще все это себе представляет: вот сидит красивая молодая женщина за столиком в ресторане, а напротив нее - директор ФСБ?! Хорошенькая парочка! Я огляделась: маленький фонтанчик, грот из камней, приглушенный свет - и ярко представила саму себя за нашим столиком не с моей милой Машей, а с Путиным. Какой позор!

В общем, домой я доехала уже в состоянии полного транса. Оставшись одна, я начала в деталях восстанавливать разговор с Путиным, пытаясь понять, что же ему от меня нужно и правильно ли я себя с ним вела. Все началось с того, что уже после интервью, когда я начала задавать главе ФСБ вопросы "не для печати", он вдруг заботливо поинтересовался:

- Леночка, скажите, чем я вообще могу помочь вам в вашей работе?

- Чем-чем... Давать больше информации, конечно, Володенька! - не растерялась я.

- Может быть, мы можем организовать для вас постоянный канал информации? - из уст главного чекиста страны такое предложение в адрес журналиста звучало довольно двусмысленно. Именно поэтому я постаралась внятно перевести разговор из русла его профессии в русло моей.

- Разумеется, Владимир Владимирович, нам хотелось бы получать как можно больше информации. Знаете, у нас в газете есть отдел, который занимается преступностью и расследованиями, и, я думаю, они были бы счастливы, если бы ваше ведомство делилось с ними оперативными данными.

- А как мы можем сотрудничать лично с вами? - не отступал Путин.

- Вы же знаете - я политический обозреватель, меня прежде всего интересует, что происходит в Кремле. Но ведь вы же мне не станете рассказывать правду о том, что там, в "застенке", происходит, правда?

Путин чуть заметно улыбнулся в ответ своей фирменной загадочной улыбкой Джоконды.

- Было бы просто отлично, - продолжала я, - время от времени получать от вас напрямую официальные комментарии по основным политическим событиям в стране. Но я же знаю, что вы на своей должности стараетесь держаться максимально аполитично. При том что ситуацию знаете, наверное, даже лучше многих в Кремле...

В этот момент путинская Джоконда разулыбалась еще довольнее.

- Поэтому из реальных моих пожеланий, - подытожила я, - остается одно: почаще видеться, чтобы вы хотя бы не для печати объясняли свое понимание расстановки сил в стране.

Вот тут-то директор ФСБ и сделал мне предложение, от которого отказаться было еще труднее, чем согласиться: пообедать вместе. Да еще и на День чекиста.

Я была в шоке. Конфликт чувства и долга во мне начался почище, чем в трагедиях Расина. Точнее, совсем наоборот: чувство говорило "нет", а долг вопил "yes!!!"

С одной стороны, обедать вместе с кагэбэшником - западло. А уж праздновать с ним День чекиста - это вообще позор на всю жизнь. Мне ведь потом даже друзьям об этом рассказать будет стыдно!

С другой стороны, встретиться один на один, в неформальной обстановке с главой самого засекреченного ведомства страны и задать ему любые, самые откровенные вопросы - это ведь несбыточная мечта любого журналиста! И, наконец, это ведь просто круто!

После секундного колебания профессиональное любопытство во мне все-таки взяло верх:

- Отличная идея! Только, Володь, одна просьба: давайте не приурочивать это к вашему профессиональному празднику, а просто пообедаем и поболтаем, хорошо?

* * *

Когда я прокрутила все это в памяти, то осталась вполне довольна собой. Мне показалось, что я четко расставила все акценты и никакого недопонимания между нами возникнуть не должно.

Тем не менее какое-то неприятное предчувствие почему-то все-таки продолжало меня донимать. Да плюс к этому у меня впервые в жизни примерно на сутки появился какой-то необъяснимый страх разговаривать по телефону.

Чтобы избавиться от этой дурацкой фобии, я специально по телефону запросто рассказала всю эту историю Юле Березовской (которая совсем не родственница Бориса Абрамовича, а моя однокурсница, теперь, правда, по иронии судьбы, контактирующая по работе со своим знаменитым однофамильцем).

- Ты что, дура? Зачем ты рассказываешь мне все это по телефону, тебя же наверняка слушают! - завопила Березовская.

- А от кого мне теперь скрываться? Директор ФСБ и сам уже об этом знает! - расхохоталась я.

- Ты вообще понимаешь, что ты наделала? - тоном еврейской мамы запричитала Березовская. - Тебе директор ФСБ свидание назначил, а ты согласилась! Он тебе хотя бы нравится?

* * *

Через несколько дней, когда безобидно миновал уже и День чекиста, и вышло мое интервью с Путиным в Известиях, я с облегчением подумала, что никакого обеда не будет.

Но на следующее утро в моем кабинете в Известиях раздался звонок:

- Елена Викторовна? Владимир Владимирович Путин хотел бы пообедать с вами. Он предлагает завтра в два часа дня в японском ресторане "Изуми" на Спиридоновке. Вам подойдет это время и место? Прекрасно, спасибо! Владимир Владимирович будет вас там ждать!

Звонил Игорь Сечин, нынешний руководитель канцелярии президента, исполнявший в то время функции не только пресс-секретаря, но заодно, по сути, еще и денщика Владимира Путина.

Вот тут-то, когда эта авантюра обрела реальные очертания, я, наконец, не на шутку испугалась.

Единственным человеком, с которым я всерьез (и уже не по телефону) посоветовалась, был мой отец. Оптимизма он мне не добавил.

- Знаешь, Алена, Лаврентий Палыч Берия тоже вот так вот молоденьких девушек на обед приглашал. А потом их никто и никогда больше не видел...

Вот в таком бодром настроении в декабре 1998 года я отправилась на свидание с человеком, которому всего через год предстояло стать новым президентом России.

Поверить в это тогда, разумеется, было невозможно. Точно так же, как и в то, что мой обед с Владимиром Владимировичем Путиным через год станет косвенной причиной моего изгнания из "кремлевского пула". И уж тем более в то, что еще через несколько месяцев, получив верховную власть в стране, этот мужчина практически уничтожит независимую политическую журналистику в России.

Глава 2. КРЕМЛЬ С ЧЁРНОГО ХОДА.

Даже и не знаю, для кого мой приход в Кремль стал большим шоком - для меня или для Кремля. Сергей Ястржембский, пресс-секретарствовавший в тот момент у Ельцина, дружелюбно пошутил на мой счёт: "Лена, такое впечатление, что вы выросли в инкубаторе или в другой стране - для вас как будто не существует окружающего мира!" Я не стала его огорчать, что меня-то, вообще, всегда мучило обратное подозрение: что как раз его собратьев по разуму, пасущихся на политическом поле, разводят в каком-то отдельном, таинственном инкубаторе. Причем в том месте наверняка частые перебои со светом и электричеством - со всеми вытекающими для их развития последствиями.

Но в шутке Ястржембского, безусловно, была доля правды. Когда я стала кремлёвским обозревателем, мне было всего 24 года, а всю предыдущую сознательную жизнь меня окружали люди, для которых любой чиновник, тем более советский, являлся по определению существом чужим и скорее всего враждебным. Мои ближайшие друзья и учителя в журналистике всю жизнь проработали в западных СМИ. Которые, в свою очередь, даже для большинства нынешних молодых российских политиков всю жизнь были "вражескими голосами", "боровшимися против системы".

В общем, не удивительно, что когда я из своего "инкубатора" вдруг попала прямиком в "инкубатор" кремлёвский, эффект получился термоядерный.

Как я перешла Стикс.

Кремль в отличие от театра начался для меня не с вешалки, а со Старой площади. Что, в принципе, было одним и тем же.

В 1997 году в бывшем здании ЦК КПСС, которое теперь выполняет роль политического предбанника Кремля, обитали наследники крёстного отца "Video International" Михаила Лесина - молодые пиарщики Алексей Волин и Михаил Маргелов. Для них это был приз за ударно проведённую избирательную кампанию Ельцина 1996 года: возглавить Управление президента по связям с общественностью. Начали они с того, что вместо убогого, серенького названия своего чиновничьего органа ввели шипучую аббревиатуру: УПСО.

Интервью, которое в мае 1997 года я взяла у "продавца УПСО" Маргелова, стало для меня первым культурным шоком на пути в Кремль. Михаил Витальевич откровенно заявил мне под диктофон, что после института, который он закончил (ИСАА - Институт стран Азии и Африки), могло быть только два пути: - либо в КГБ, либо "по партийной линии". "Всё остальное - это только ответвления от этих линий - либо ты в АПН, либо в МИДе, либо в идеологическом отделе ЦК... Либо ты в ПГУ сидишь в Ясенево..."

- То есть, если какой-то выпускник ИСАА официально не работал в партийных органах, значит, он был сотрудником КГБ? - уточнила я.

Мальчики с довольным смехом закивали.

Для меня это открытие имело еще и некоторый личный подтекст: дело в том, что в "Московской Хартии журналистов", в которую я незадолго до этого вступила, состояла также и однокурсница Волина Анна Мельникова. Она работала тогда переводчицей в японском корпункте и вроде бы никогда в партийных органах не трудилась. "Значит?.." -тут же пронеслось у меня в голове. Но этого вопроса я им, разумеется, не задала.

Забегая вперед, скажу, что в начале 2000 года бедная Аня была тихо отлучена от "Хартии" за то, что сначала подписала вместе с нами заявление в защиту Бабицкого (который, как мы подозревали, был задержан в Чечне российскими спецслужбами по приказу Путина), а днем позже поставила свою подпись под статьей, фактически провозглашавшей Бабицкого американским шпионом, налейте государственного агентства РИА "Новости", которым к тому времени руководил Алексей Волин.

* * *

Сами Волин с Маргеловым при первом же знакомстве весело мне признались, что предпочли после института поработать немного преподавателями в Высшей школе КГБ.

Из их рассказа выходило, что вся новая российская система власти построена исключительно на выходцах из КГБ и руководящих партийных органов, причем прежняя иерархия во многом сохранена.

- Ну кем я был в советское время? - сетовал Маргелов. - Я был простым переводчиком - ниже меня была только урна. А вот, например, Ястржембский и Малашенко успели дослужиться до референтов международного отдела ЦК КПСС...

А под конец разговора, видимо, решив окончательно меня "добить", Маргелов с Волиным сообщили, что у них даже секретарши все "из органов":

- Одна наша секретарша прошла тяжёлую школу Главного разведывательного управления Генштаба и Штаба Варшавского договора, а другая - не менее тяжёлую школу Совмина еще в прежние времена. В них у нас нет никаких сомнений.

- И что, здесь все секретарши такие? - опешила я. Ответ был бесхитростен:

- Что касается других секретарш... То их мы уволили.

Отношение моих новых знакомых к прессе тоже было закалено крепкой пропагандистской школой СССР. Волин как-то раз рассказал мне, как в Индонезии, где он несколько лет проработал представителем советского официозного агентства АПН (ныне - РИА "Новости"), ему пришлось отвечать за раздачу денег аборигенам, писавшим для местных газет заказные статьи, воспевавшие Советский Союз. Так вот один из таких "журналистов", по рассказам Волина, пришел к нему как-то раз и попросил выдать денег авансом - за несколько заказных статей вперед. И - что вызывало в этой истории особый хохот Волина - давал при этом "честное слово офицера", что "отработает".

Впрочем, в новых российских реалиях Волин быстро пристрастился работать не только с традиционными клиентами, но и с журналистами, которые принципиально отказывались брать деньги за публикации. Как объяснял сам пиарщик, "А это интереснее! Из чисто спортивного интереса..."

К тому же, наверное, и экономнее.

* * *

Безграничный цинизм Волина и Маргелова, с одной стороны, шокировал, но с другой стороны - был для меня в тот момент просто неоценим. Именно такие, циничные и прямолинейные, "гиды" и были мне необходимы, чтобы понять тот чужой мир, в котором мне предстояло работать.

Так Волин стал для меня вскоре примерно тем же, чем был Вергилий для Данте в "Божественной комедии" - проводником в кремлёвскую "Долину теней". Он заочно знакомил меня с обитателями кремлевской "преисподней", объяснял, кто из них, за какие грехи и на чьи деньги в каком круге ада находится. И самое главное - из его рассказов я вскоре почерпнула ясное представление о "Ближнем круге" (звучит жутковато, но на кремлёвском сленге ближайшее окружение президента называют именно так, не стесняясь прямых стилистических аналогий с терминологией дантевского "Нижнего ада").

Теперь я уже чётко знала направление, в котором мне необходимо было двигаться сквозь концентрические круги разноуровневых чиновников к самому центру кремлёвской преисподней.

Благодаря откровениям моего "Вергилия" - Волина я быстро отдала себе отчёт и в том, что Стигийское болото, которое отделяет Кремль от внешнего мира и которое мне, диггеру, предстоит перейти вброд, пахнет отнюдь не розами. Так началось моё рискованное путешествие к "Ближнему кругу".

"Сам ты передаст!"

Кремлёвские брифинги, как афористично подметил один мой коллега, точно так же, как и переломы, бывают открытыми и закрытыми.

Так вот, с аккредитацией на открытые брифинги у меня, разумеется, с самого начала не было никаких проблем. Потому что при Ельцине пресс-служба президента не позволяла еще себе такой откровенной идеологической сегрегации, как сейчас, при Путине.

За всю эпоху Ельцина из "кремлёвского пула" выгнали только одного журналиста - Александра Гамова из "Комсомолки" - за то, что тот, по мнению тогдашнего президентского пресс-секретаря Сергея Ястржембского, оскорбил в своей публикации Наину Иосифовну, супругу Ельцина. Да и то потом Ястреб (как мы называли между собой кремлевского споуксмена) ещё долго к месту и не к месту каялся перед нами за то, что "погорячился".

Ещё одной жертвой ельцинской цензуры пала Елена Дикун из "Общей газеты". Её на несколько месяцев отрезали от всех информационных каналов во властных структурах за то, что во время предвыборной кампании 1996-го она в красках расписала, как ельцинский избирательный штаб прикармливал (в прямом, гастрономическом смысле) тогдашнюю придворную прессу. В тот момент "Общая газета" из-за позиции ее главного редактора Егора Яковлева оставалась, без преувеличения, единственным в стране центральным изданием, которое наотрез отказалось участвовать во всеобщем негласном сговоре российских журналистов и их спонсоров-олигархов по переизбранию Ельцина на второй президентский срок.

Но к тому времени, как я появилась в "кремлевском пуле", Ястржембский уже исправил ошибку своих предшественников, и реабилитированная Дикун опять уже трубила на боевом посту в Кремле. И тогдашняя ельцинская пресс-служба в отличие от нынешней, путинской, беспрекословно аккредитовывала на все официальные президентские мероприятия любого журналиста по требованию газеты.

* * *

Но вот с закрытыми кремлёвскими переломами, в смысле - брифингами, дело обстояло чуть хуже. Потому что каждый чиновник предпочитал пускать туда только своих, проверенных журналистов.

Через месяц моей работы в "кремлёвском пуле" Алексей Волин решился с глазу на глаз выложить, какое мнение обо мне сложилось в тусовке (как иронично называет само себя околокремлёвское сообщество):

- Ты понимаешь, в Кремле тебя просто боятся! Ты абсолютно неподконтрольна, девушка со снесённой крышей, пишешь, что вздумается, и уж если начинаешь мочить кого-нибудь в статьях, то мочишь так крепко, что потом над ним вся тусовка смеётся...

Именно с неофициальной мотивировкой "он тебя боится" первое время меня отказывались аккредитовать и на закрытые брифинги тогдашнего кремлевского идеологического комиссара с одноименной фамилией: Комиссар. Кстати, на имена и отчества чиновников кремлёвская почва тоже скупилась, предпочитая их клонировать - так, например, человек, профессия которого так удачно совпадала с фамилией, оказался к тому же еще и полным тезкой своего тогдашнего подчиненного, уже знакомого мне господина Маргелова: Михаил Витальевич Комиссар.

Запрет подогревал мой интерес: попасть к Комиссару на брифинг хотелось позарез - хотя бы затем, чтобы понять: а нужен мне вообще-то этот Михаил Витальевич № 2 - или вполне хватит первого?

Я отправилась за советом к Маше Слоним, работавшей тогда на Би-Би-Си, и пересказала ей диагноз Волина:

- Маш, говорят, они меня боятся. Просто не знаю, что делать!

- Я догадываюсь, в чем дело, Ленка: у тебя, знаешь, временами бывает слишком пристальный и тяжёлый взгляд. Ты на них смотришь как следователь на подсудимого. А ты попробуй смягчать взгляд! - наивно советовала подруга.

И я смягчала... Однажды я ворвалась в кабинет к Волину на Старой площади, задыхаясь от хохота:

- Слушай, Лёш, а как ты думаешь, если до сих пор Комиссар не пускал меня на свои брифинги, то, после того как я в лицо обозвала его ПЕРЕДАСТОМ - он меня аккредитует?

- Кем-кем ты его назвала? - не понял он.

- Ну как, ты разве не помнишь знаменитый армянский анекдот: "- Здравствуйте, Левона можно к телефону? - Нет, папы нет дома. Есть только я и дедушка. - Ну тогда позови дедушку - он передаст. - Сам ты передаст! И отец твой передаст! И мать твой передаст!"

* * *

- Ну и причем здесь Комиссар? - опять не понял Волин.

Отдышавшись, я объяснила, в чём дело.

Во время торжественной церемонии в Екатерининском зале Кремля, когда Ельцин спокойненько вручал награды студентам, я увидела в одной из живописных архитектурных ниш Комиссара, который что-то отчаянно диктовал корреспондентам "Интерфакса" и ТАССа. Я заинтересовалась и подошла поближе.

Но Комиссар, завидев меня, испуганно замахал руками и закричал своим доверенным журналистам:

- Только Трегубовой не рассказывайте - она передаст!!!

- Сами вы ПЕРЕДАСТ, Михаил Витальевич, - на автомате парировала я и гордо удалилась прочь.

Волин от души поржал над моей выходкой.

А вывод его изо всей этой истории оказался неожиданно обнадёживающим:

- Ничего, Ленка, они быстро поймут, что если с тобой ругаться, то "мочить" ты их будешь ещё сильнее!

* * *

А очень скоро я убедилась, что в Кремле, точно так же как и в жизни, всё происходит не по правилам, а по чуду. Поехав как-то раз на Кутузовский навещать свою бабушку, я совершенно случайно наткнулась у Триумфальной арки на того самого Комиссара, с которым уже отчаялась когда-нибудь наладить отношения. Он сидел за рулем машины, а на заднем сиденье лежала невероятно трогательная, милая, вся трясущаяся от холода и от старости, крошечная собачка Комиссара. С её хозяином мы просидели и поболтали в машине битый час и, конечно же, помирились. На зависть его доверенным журналистам, которые тут же, перефразировав старый анекдот про "собаку Рейгана", таким образом родили новый анекдот про своего патрона...

- Ну, конечно, тебе везёт... - попрекали они меня. - Мы-то в отличие от тебя собаку Комиссара в глаза не видели...

Опасные связи.

Самым болезненным моментом моего вживления в кремлёвскую субстанцию были встречи "без галстуков". Потому что ужин с чиновником - это тебе не брифинг. И тут уж, как мутант ни маскируйся, стилистическая пропасть оказывалась просто зияющей.

К примеру, до поездки с Ельциным в Кишинёв в октябре 1997 года мне в страшном сне не могло привидеться, что когда-нибудь я сяду за один стол с человеком, произносящим слово "перспектива" с лишней буквой "Е" в середине: "перЕспектива" - по советской партийной традиции. А именно таким человеком оказался тогдашний пресс-секретарь президента Сергей Ястржембский, с которым мне предстоял дружеский ужин в теплой Молдавии.

Стилистика нашего хлебосольного застолья в центральном ресторане Кишинёва вообще напоминала фильм ужасов про клонов: все мои кремлёвские спутники вдруг оказались Серёжами (Ястржембский, Приходько и Казаков), а все мои спутницы - журналистки -Танями (Малкина, писавшая тогда, кажется, для "Московских Новостей", и Нетреба из "Аргументов и Фактов").

А уж музыкальное оформление вечера было и вовсе беспрецедентным.

- А теперь для наших гостей из Москвы - музыкальный подарок - музыкальный сувенир! - вдруг задорно, с подвывертом, кричал хозяин заведения.

Сомневаться в том, кто же эти "гости из Москвы", которым так щедро преподносился заплесневелый музыкальный сувенир, не приходилось: наша компания сидела в ресторане в полном одиночестве. И местная ресторанная дива принималась завывать для нас в микрофон такую заскорузлую попсу советских времен, что у меня просто начинало тоскливо ныть под ложечкой. Воспроизвести название песен я, к сожалению, затрудняюсь - за отсутствием в моем образовании этого культурного слоя. Но что-то, помню, было там про берёзки и про любовь.

В какой-то момент Серёжи, не выдержав родных зажигательных ритмов, предложили Таням, а заодно и мне, потанцевать. И я, в каком-то лёгком тумане, не веря до конца, что вся эта махровая безвкусица происходит со мной, согласилась.

Беседы с ельцинским пресс-секретарём в медленном танце ещё более усугубили у меня ощущение нереальности происходящего. Охотник Ястржембский интимно признался мне, что уток стрелять ему "совсем не жалко - потому что там мозгов совсем нет", а вот убитого им зайчика пресс-секретарь однажды пожалел: "Потому что там мозгов уже побольше, и агония была - фу, кошмар..."

Я, несколько лет вообще не евшая мяса (и способная временно отказываться от вегетарианства только после удачного сеанса самовнушения, что мясо растет в супермаркетах), слегка щипала себя, чтобы проверить: я ли - та красавица, которая нежно танцует с этим кремлёвским чудовищем.

Впрочем, мои ответные шуточки тоже не на шутку испугали чиновников. Надо было видеть, как неприятно напряглись их физиономии, когда я образно объяснила, где находится дача Маши Слоним: "Да это же просто на расстоянии ружейного выстрела от дачи Ельцина!"

* * *

Как ни странно, в моих научных наблюдениях за кремлёвскими обитателями "без галстуков" таилось гораздо больше опасности для меня, чем для них самих. Потому что моя-то нервная система оказалась, разумеется, куда менее прочно защищена, чем мутантская. И чем более жалкое впечатление они производили, тем психологически труднее было мочить их в статьях.

В Стокгольме, например, в декабре 1997 года со мной случился натуральный приступ "стокгольмского синдрома" - широко известный в психиатрии феномен, когда заложники начинают отождествлять себя с удерживающими их террористами. Одной человекоподобной фразы Сергея Ястржембского (о том, что он "испытывает физическую боль", когда видит Ельцина в таком ужасном состоянии, в каком тот выступал в шведской ратуше) было достаточно, чтобы я начала отчаянно, чуть не до слёз, жалеть этого кремлёвского чиновника. И несколько недель после этого, из жалости, я сознательно слегка смягчала в статьях обычно предельно жёсткие оценки в адрес публично врущего о президентском здоровье споуксмена.

В один прекрасный день начальник отдела политики осторожно сказал мне:

- Не обижайся, но, по-моему, ты начинаешь постепенно проникаться их логикой. Будь, пожалуйста, осторожна. Ты уже несколько раз, рассуждая о сути кремлёвских интриг, произнесла фразу "я прекрасно их понимаю".

Я почувствовала, что он прав. И ровно в тот момент я раз и навсегда выработала для себя абсолютно железное противоядие от кремлёвского вируса, который мы, диггеры, рисковали подхватить при неформальных контактах с мутантами: упоминая в статьях о политиках, с которыми знакома лично, мочить их в два раза сильнее. И в результате, если наложится плюс на минус, то как раз и получится объективно.

* * *

Во время "римских каникул" с Ельциным в феврале 1998 года к нашей компании, регулярно устраивавшей смешанные, мутантско-диггерские ужины во время каждого зарубежного визита президента, присоединился и еще один завсегдатай - Борис Немцов.

Незадолго до поездки в Рим я брала у вице-премьера Немцова интервью. И когда после этого он увидел меня на аэродроме, в специальном загончике для прессы, где нас заставляли ждать прилёта президента, молодой реформатор, моментально позабыв про Ельцина, рванул к ограждению.

- Трегубова, мы идем сегодня ужинать, - безоговорочным тоном заявил вице-премьер. Ельцин покосился на своего несостоявшегося преемничка недовольным глазом. И мне во избежание скандала в присутствии президента пришлось пригласить Немцова присоединиться к нашей компании.

Ужин с мутантами в средиземноморском ресторане получился во вполне вампирском духе. Как только журналистке Вере Кузнецовой подали пасту с чесночной заправкой, главный редактор "Эха Москвы" Алексей Венедиктов, сидевший с ней рядом, вдруг заволновался, втягивая носом воздух, потом вскочил, пересел на другой край стола, а в конце концов уже оттуда истошно закричал нам: - Уберите это отсюда немедленно! Там же чеснок!

- Vampire, - хладнокровно констатировал наш официант и поспешил удалиться.

* * *

Из всех сидевших за столом только одна я точно знала, что Венедиктов - не вампир, а аллергик. Потому что даже во время октябрьского мятежа 93-го года, когда мы с ним и ещё десятком журналистов вместе безвылазно сидели у Сергея Юшенкова в "демократическом" Федеральном информационном центре на Страстном бульваре, куда вот-вот грозили зайти в гости боевики, уже разгромившие Останкино, под окнами стреляли, и поэтому о том, чтобы выйти на улицу купить еды не могло быть и речи (мне, как самой маленькой, Сергей Николаевич благородно скормил за эти трое бессонных суток три полные сахарницы с рафинадом - единственный провиант, который был в запасе) - так вот, даже тогда, когда на третий день нам героически, практически под пулями, доставили туда заказанную из "Пиццы-Хат" по телефону еду, смертельно голодный, как и все мы, Венедиктов, судорожно раскрыв принесенные картонные коробки, чуть не заплакал - и наотрез отказался от найденных внутри вкуснейших горячих сырных тостов, едва почувствовав от них лёгкий чесночный аромат.

* * *

Но в мирном феврале 1998-го суеверный итальянец еще долго, разнося десерт, исподтишка пытался заглянуть, не прячет ли Венедиктов, часом, под бородой еще и клыки Зато вице-премьер Немцов в тот "вампирский" вечер в Риме, наоборот, быстро доказал нам, что если он и вурдалак, то какой-то неправильный. Бракованный экземпляр. Например, к моему любимому Риму он сразу применил весьма точный, но не вполне типичный для кремлёвской дипломатии эпитет:

- Это - самый разъе...ский город из всех, которые я знаю!

Я не преминула тут же сообщить вице-премьеру, что это - как раз то самое определение, которое лучше всего подходит и к нему самому.

- Знаете что, Лена! - слегка обиженно заявил мне на это вице-премьер, мой будущий друг, с которым мы в тот момент обращались друг к другу еще на "вы". - А вы вообще все ваши статьи о Кремле пишете по принципу: "Мимо тёщиного дома я без шутки не хожу!" Кто не знает продолжения этого хулиганского стишка - спросите у Немцова. Я вам пересказывать отказываюсь.

* * *

Очень скоро я вообще уже запуталась, кто же из нас на кого больше влияет в этих "опасных связях": журналисты - на ньюсмейкеров или, наоборот, они - на нас.

Кстати, возвращаясь к стилистическим проблемам: часто случалось даже, что кремлёвские чиновники заражали журналистов с ослабленным иммунитетом лингвистическими паразитами. Например, среди моих коллег можно без труда опознать исторический пласт журналистов, которые работали в "кремлёвском пуле" ещё во времена администраторства Чубайса. Индикатор был очень простой: все они, как и Чубайс, ошибочно употребляли слово "накоротке" не в классическом, крыловском значении "интимно, дружески", а в вульгарном смысле "недолго". И ещё, так же, как и он, по поводу и без повода прибавляли ко всякой фразе бессмысленное, но экспрессивное выражение "на секундочку": "А кто, на секундочку, страну спасать будет?!"

Вскоре я даже научилась с большей или меньшей статистической погрешностью определять, кто из кремлёвских чиновников с каким журналистом или журналисткой "накоротке". Сделать это было необычайно просто: у таких парочек всегда был идентичный запас анекдотов и идентичная манера их пересказывать.

В силу крайней узости политической тусовки можно было даже самой запустить в неё какой-нибудь свежий анекдот и подождать, с какой стороны и в каком виде он к тебе вернётся - проследив, таким образом, цепочку связей. Как мне впоследствии рассказывали, тот же приём (прозванный в кремлёвском просторечии эхолотом) обильно использовал и Валя Юмашев, запуская ложные слухи и отслеживая потом цепочку их передвижения.

Хорошая квартира.

К счастью, даже в момент моего "глубокого погружения во власть", совсем неподалеку от Кремля для меня всегда оставался магнит попритягательнее. На Тверской, 4, в квартире моей ближайшей подруги Марии Слоним, собиралась Московская хартия журналистов. В советское время Маше, внучке первого сталинского наркома иностранных дел Литвинова, а по совместительству - злостной диссидентке, пришлось эмигрировать в Англию, где она стала самым знаменитым голосом русской службы Би-Би-Си. А сразу же после перестройки, как только стало возможным получить въездную визу в Россию, "англичанка" Слоним, ставшая к тому моменту уже леди Филлимор, моментально собрала вокруг себя в съёмной московской квартире всех самых ярких молодых российских журналистов. Получить приглашение в эту нашу журналистскую "масонскую ложу" считали для себя престижным все ведущие российские политики.

Пожалуй, только Черномырдин во время своего премьерства к нам прийти отказался: охрана объяснила, что премьеру, по нормам безопасности, нужны два лифта в подъезде - а у нас там был только один.

* * *

"Хартия" родилась из легендарного "Клуба любителей съезда", существовавшего ещё в кулуарах Верховного Совета. Несмотря на провокативное название, съезд в этом Клубе не любил никто. Точнее было бы назвать его "Клуб любителей выпить". Причем - именно в кулуарах съезда.

Я, еще будучи "салагой" лет девятнадцати от роду, не способной взять в рот ни грамма алкоголя (как, впрочем, увы, и сейчас), с благоговением наблюдала в буфете Большого Кремлевского дворца, как мои "старшие товарищи" - Володя Корсунский с "Немецкой волны", Алик Бачан с "Голоса Америки", Лева Бруни с "Радио Франс" и примкнувшая к ним фракция газеты "Сегодня" - с особым цинизмом, прямо под звуки трансляции из зала заседаний, "принимали поправки". Сначала принималось по рюмке "за основу", через пару минут - уже "в первом чтении". А когда все поправки были уже единогласно приняты, им приходилось удаляться домой к Слоним - "на парламентские чтения".

Никогда не забуду, как я в первый раз попросилась к Маше на "выездное заседание съезда". Мне-то ведь в тот момент казалось, что взрослые, крутые политические журналисты там, у нее дома, только и делают, что дискутируют о ситуации в стране.

Слоним быстро развеяла мои юношеские иллюзии.

- А-а! Да ты еще и не пьешь ничего?! Прекрасно! Приходи! Будет кому потом блевоту за пьяными убирать, - цинично проверила она меня на прочность.

- Ничего-о-о! Будет молодёжной фракцией! Комсомол! - подбодрил меня Алексей Венедиктов, который, как настоящий педагог, во время съездов то и дело подходил и, будто своей ученице, ласково вздёргивал пальцем нос - для поддержания боевого духа.

Блевоты у Слоним дома по счастливой случайности не оказалось. Зато в изобилии были разбросаны экскременты.

- Мария Ильинична, там у вас в комнате на полу кто-то накакал, - уважительным тактичным шепотом сообщала я Маше на ухо.

- Остается надеяться, что не гости, - хладнокровно комментировала Слоним.

Кроме гостей, нагадить на пол, конечно же, было много кому: в доме у Слоним всегда находились штуки две-три приблудных собаки (сейчас, с переездом Маши за город, амплитуда колебания собачьего поголовья возросла до пяти-семи штук и оказалась щедро разбавлена конём Пушкиным, павлином Кузей и его полигамной многодетной семьёй, а также безвестными, но красивыми крылатыми и водоплавающими гадами, породу которых я назвать затрудняюсь).

Среди обитателей же первого, московского Машкиного "ковчега" был и легендарный Палыч - дворовый пес, названный так в честь Антона Палыча Чехова - потому что его, умирающего от чумки, провез контрабандой в поезде с гастролей из Ялты и вылечил Машин муж, актер МХАТа Сергей Шкаликов, Шкала.

Но на Палыча в тот раз грешили зря. Потому что когда я полезла в морозильник, чтобы достать лед, то обнаружила там, внутри, подо льдом, все ту же самую замороженную какашку, что раньше валялась на полу. Оказалось, что это все Шкала. Нет, Серега не накакал, конечно, - но зато купил искусственные экскременты и подсовывал их нам везде... Зато как Шкала переводил нас через Майдан на своей гитаре!

* * *

Вот в такую, сумасшедшую, квартиру в старинном доме на Немировича-Данченко, как ни странно, и стремились попасть все ведущие политики страны. Дом был замечателен ещё и тем, что из кухонного окна по пожарной лестнице можно было вылезти на крышу, а оттуда, сверху, как на ладони было видно Москву. Именно по этой лестнице вместе со мной и парой коллег, которые были еще в состоянии держаться за поручни, на крышу в начале 90-х годов лазал известный экономист Андрей Нечаев (развлекавший меня по пути своим фирменным, фамильным эквилибристским фокусом с нереальным выгибом большого пальца руки), и тогдашний градоначальник - тихий Гавриил Попов (вконец запуганный фамильярным обращением моих сугубо трезвых коллег "дорогой Гаврила!"), и прочие активные действующие лица постреволюционной России первого созыва.

Туда же, к Маше, поднимался выпить водки с журналистами (и по-отцовски посочувствовать мне - непьющей) замечательный актер и потрясающий человек Всеволод Абдулов, живший этажом ниже. Время от времени заваливались и коллеги Шкалы по МХАТу - обаятельный дебошир Ефремов-младший и талантливая актриса Евгения Добровольская.

Каждый раз, прилетая из Нью-Йорка, в гости к Маше Слоним спешил зайти и наш общий "американский дядюшка" -Алик Гольдфарб, всегда приносивший, как волхв, один и тот же набор даров: роскошное (как меня уверяло пьющее большинство) французское вино и, наоборот, самые дешёвые советские рыбные консервы на закуску. Потомственный авантюрист Гольдфарб, который во времена СССР даже родного папу умудрился выгодно выменять на советского шпиона, теперь водил дружбу то с Соросом, то с Березовским, но всегда оставался "нашим", готовым в любой момент показать всем своим приятелям-олигархам кукиш в кармане, ради того чтобы затеять какой-нибудь очередной сумасшедший проект в поддержку друзей-журналистов в России.

И именно оттуда, с Машкиной "колокольни" на улице Немировича-Данченко, где открывался прекрасный вид на старый центр Москвы, я впервые свысока и взглянула на Кремль.

Некоторые политики - например Егор Гайдар, в бытность премьером, и Шахрай, в бытность вице-премьером, - просили устроить "выездную сессию" у них в кабинете - потому что охрану их сразу хватал кондратий, как только она видели, в какую фата-моргану зовут их босса. Тогда мы приходили к ним сами. А Слоним даже и туда, в кабинеты "высоких начальников", умудрялась пронести с собой частичку своей фиганутой квартиры.

Однажды она вдруг начала громыхать по чиновничьему столу каким-то пакетом:

- Ой, извините, это у меня там кости гремят...

У высокопоставленного чиновника вытянулась морда.

- Ну в смысле - собачьи кости... Ну не собачьи, конечно, - понимаете, а говяжьи - мне собак кормить надо... - начала оправдываться Слоним.

Стук Машкиных костей так до сих пор и остается для меня самым лучшим камертоном в общении с государственными чиновниками любого ранга.

* * *

Вскоре, с приходом новой политической эпохи, состав наших гостей резко сменился. По символическому совпадению, переехала в новую квартиру, поближе к Кремлю, и Маша: теперь мы уже звали Татьяну Дьяченко, Бориса Немцова, Альфреда Коха, Михаила Ходорковского, Александра Волошина - в дом на Охотном ряду, дверь в дверь с нынешней Госдумой.

Работать в этой "засвеченной" явочной квартире было уже просто невозможно. Как-то раз, когда к нам в гости заявился Немцов (служивший в тот момент в ельцинском правительстве), я, воспользовавшись тем, что вся компания еще только рассаживалась и разогревалась аперитивом, быстренько додиктовывала в редакцию репортаж о перестановках в Кремле по городскому телефону. И вдруг, безо всякого щелчка, в мой телефонный разговор гладко вклинился нежный женский голос:

- Здравствуйте, извините, пожалуйста, что я вас перебиваю, но не могли бы вы позвать к телефону Бориса Ефимовича?

От такого свинства я просто опешила. Ну, думаю, Немцов совсем уже обнаглел! Мало того что он каким-то девушкам наши телефоны раздает, - так они еще и в телефонные разговоры каким-то хитрым фокусом встревают!

- Нет, не могла бы позвать! - злобно отрезала я. - У меня срочный репортаж, будьте так любезны перезвонить позже.

- Ой, ради Бога, простите, не сердитесь! - сбивающимся смущенным голоском начала оправдываться девушка. - Дело в том, что с ним срочно хочет поговорить Борис Николаевич, - это из приемной президента вас беспокоят...

* * *

Как-то раз позвали Березовского. В честь диковинного гостя хозяйка дома даже наготовила котлеток: "Ну он-то наверняка есть не будет, побрезгует... Ну ничего - нам больше достанется..." Этот прогноз не оправдался. Как не оправдался и прогноз других моих коллег, что "Березовский посидит полчаса - и убежит".

И котлетки почти все съел. И часа четыре с половиной в гостях просидел, уморив разговорами даже самых стойких репортеров. Я в тот день дежурила в газете и приехала позже всех, часа через два после начала встречи. Подхожу к дому, уже даже и не надеясь, конечно, застать Березовского. И тут навстречу мне из подъезда выскакивает совершенно осоловевший Пархом (Сергей Пархоменко - тогдашний главный редактор журнала "Итоги", по сути, уничтоженного потом в ходе путинского раскулачивания Гусинского) и на все мои расспросы только в ужасе машет руками:

- Не-е-е! Никуда он оттуда уже не уйдёт!!! Мы все помрём, а он все говорить и говорить будет...

Меня же в Березовском больше всего поразили его длинные, тонкие, музыкальные, невероятно чувственные и нервные пальцы, которыми он эти самые Машкины котлетки тягал из мисочки. Эти аристократичные пальцы категорически не вязались со всем публичным образом этого человека.

* * *

Но вот уж кто действительно мог уморить нас беседами, так это Явлинский. Этого политика долго упрашивать прийти в гости не приходилось. Но как только его впускали в дом, он затягивал свое обычное, мерное, нарциссическое соло. И уже примерно на десятой минуте давно знакомой всем арии "Явлинский о Явлинском с любовью" мы тихо начинали засыпать, не похрапывая только из приличия. Из всех его рассказов мне запомнился только один-единственный (видимо, как раз потому, что там не было ни слова о нём, любимом)...

Как-то раз правозащитник Сергей Адамович Ковалёв пошел к Ельцину заступаться за арестованных в Белоруссии диссидентов, которые устроили демонстрацию против Лукашенко.

- Борис Николаевич, позвоните, пожалуйста, Лукашенко и попросите, чтобы он хотя бы изменил студентам меру пресечения... - попросил правозащитник (имея в виду, чтобы он хотя бы до суда выпустил их из тюрьмы под подписку о невыезде).

Ельцин, который всегда относился к Адамычу с уважением, тут же снял трубку и потребовал соединить с Лукашенко:

- Александр Григорьевич, вот тут у меня Ковалёв сидит, уважаемый человек... Знаете, нужно бы изменить меру пресечения вашим арестованным демонстрантам!

И тут, как догадался Ковалёв, Лукашенко на том конце трубки возмущённо переспрашивает: "Как это так, "изменить меру пресечения"?!"

И Ельцин ему начинает объяснять. Но - в меру своего понимания:

- Ну как-как! Изменить, и всё! Например: у кого пять лет - тому два года дать, у кого два года - тому "условно"...

По словам Явлинского, услышав это, бедный бывший зэк Ковалёв чуть в обморок не упал.

* * *

К этому времени неофициальный "Клуб" уже институализировался в серьёзную, влиятельную, единственную в стране действительно независимую ассоциацию журналистов: "Московскую Хартию журналистов". Каждый из нас добровольно подписался под правилами, которые он обязался выполнять в профессии. Хартия гласила, в частности, что журналист "не принимает платы за свой труд от источников информации, лиц и организаций, заинтересованных в обнародовании либо сокрытии его сообщения".

Кроме того, каждый из нас поставил свою подпись под тем, что журналист "отстаивает права своих коллег, соблюдает законы честной конкуренции, добивается максимальной государственной открытости государственных структур". А также "избегает ситуаций, когда он мог бы нанести ущерб личным или профессиональным интересам своего коллеги, соглашаясь выполнять его обязанности на условиях, заведомо менее благоприятных в социальном, материальном или моральном плане".

Именно эти пункты нашей журналистской "Декларации прав человека" очень скоро стали так болезненно актуальны для многих из нас. Ровно с такой гордой и свободолюбивой цеховой "конституцией" мы, ведущие политические журналисты страны, и встретили внезапно обрушенные на нас олигархами информационные войны, а потом - путинский разгром негосударственных СМИ. И в какой мере каждый из нас сдержал это добровольное обещание, скрепленное подписью, - судить теперь только нам самим.

Турфирма "Президент и Компания".

Кремлёвская школа привила мне, пожалуй, единственную полезную привычку: всегда иметь с собой загранпаспорт и две фотографии. Потому что по первому зову кремлёвского горна нужно было бросать всё и нестись сломя голову на Старую площадь, в отдел аккредитации - сдавать паспорт на визу.

При Ельцине эти внезапные звонки означали, что президент опять ожил и готов к полёту. А при Путине - что на Старой площади опять закончилась стопка из 20 моих фотографий, заранее привезенных туда всего за пару недель до этого.

Дедушкины медицинские показатели надёжно защищали журналистский пул от всей этой насаждённой Путиным бодрой мальчишеской мельтешни туда-сюда по миру задрав штаны. Прежде, из-за постоянных ельцинских болезней, выездной жанр в жизни "кремлёвского пула" был редок и изыскан.

* * *

Помню свой сильнейший эстетический шок от первой зарубежной поездки с Ельциным: едва самолёт приземлился на заморской земле, журналистки "кремлёвского пула", словно отряд дрессированных обезьянок, в ту же секунду, как по команде, вытащили из похожих сумочек совершенно одинаковые солнечные очки и синхронно нацепили их на себя как выездную униформу.

"Друзья мои! Даю вам три дня на разграбление города!" - кидал свой фирменный боевой клич предводитель ельцинской "турфирмы" - колоритный начальник отдела аккредитации Сергей Казаков. К моменту приезда журналистов Сергей Палыч, как он сам нам жаловался, уже неделю "не щадя себя, сидел и пил напитки с хозяевами отелей, чтобы выбить выгодные тарифы".

Кстати, сейчас, при Путине, этот выгодный кремлёвский туристический бизнес (обороты которого с тех пор, как нетрудно догадаться, многократно возросли прямо пропорционально физической активности нового президента) и вовсе откровенно отдали на откуп специально назначенной придворной туристической фирме - "Моско".

* * *

Дальнейшая программа журналисткого пула была проста. Сначала на фоне чужеземного пейзажа президентские девушки с пристрастием оглядывали друг друга с ног до головы:

- Хм, у тебя новые сапоги... Хорошие, только этот каблук уже вышел из моды.

- А ты почему опять постриглась не у моей парикмахерши?! Ты что, специально каждый раз уродуешь себя - назло мне?!

И весь пул в принудительном порядке всегда бывал оповещён, когда одна из наших коллег начинала вдруг носить трусики стринги.

* * *

А затем начинался самый страшный и самый неотвратимый пункт зарубежной программы: коллективный шоппинг, исключительно в контексте которого и воспринимался дружным кремлёвским коллективом каждый новый город.

С моей патологической аллергией на культмассовые походы в магазины, отдающие какими-то советскими загранкомандировками, мне то и дело приходилось малодушно линять от коллег под любым удобным предлогом. А иногда - и без оного.

Как же подло, помню, однажды в Хитроу, сказав подружкам: "Сейчас-сейчас..." - я метнулась за угол и, прямо как в старомодных детективах, нырнула в первый попавшийся спасительный кеб и крикнула водителю: "Вперёд!"

* * *

Впрочем, я давно заметила странную закономерность: каждый раз, когда во мне вдруг просыпается снобизм к ближним, жизнь моментально заставляет меня побывать в их шкуре. Ровно так же произошло и с моим брезгливым отношением к шопингу. Однажды, еще в университетское время, сидела я в Исторической библиотеке и писала реферат про "Декамерон" - и случайно встретила там своего бывшего одноклассника Мишу Ламицкого, который бодро сообщил:

- Вот только что из Рима вернулся...

- Ух ты! Понравился Сан-Пьетро? - с завистью спросила я, в тот момент в Риме побывать еще не успевшая.

- Да не-е! Ты меня не так поняла! Мы туда с батяней по бизнесу ездили - кроссовки закупать. А чё такое этот Пьетро? Опиши мне, может, я его и видел!

Я еще долго не могла оправиться от этого разговора.

И вот случилось так, что впервые в жизни в Рим я приехала вместе с Ельциным. И как назло, из-за своего бытового идиотизма, оказалась одета совсем не по погоде: потому что в Москве в феврале было минус десять, а в Риме -плюс десять. А через несколько часов нужно было ехать в аэропорт встречать президента. И первое, что мне пришлось сделать, - это побежать на знаменитую торговую улицу Via Nationale срочно покупать себе легкое пальто. А оказавшись в бутике, я, именно из-за своего дилетантизма в шопинге, безвольно позволила продавцам-стилистам начать примерять на меня под это пальто ещё десять совершенно посторонних предметов. В общем, часа через три я, с трудом протискиваясь в дверь, вышла из этого бутика с двумя огромными баулами. Потратив, как потом оказалась, абсолютно всю свою зарплату с карточки, которую я так же безвольно, не поинтересовавшись даже ценами, отдала менеджеру магазина для разорения.

В общем, только добравшись со всеми этими пожитками до своего отеля, я вдруг вспомнила, как насмехалась над беднягой Ламицким и его "батяней". И тут, как не трудно догадаться, трижды пропел петух, и я, точно Петр, восплакавши горько, исшед вон из гостиницы - скорее ловить такси и ехать в Сан-Пьетро!

А на обратном пути в Москву, в аэропорту, для смирения гордыни жизнь заставила меня ещё и примерить на себя роль моих маниакально шопингующих товарок из "кремлёвского пула": запихивать обновки было некуда, поэтому я так и везла их в тех огромных упаковочных баулах. У главного редактора "Эха Москвы" Алексея Венедиктова, увидевшего меня в этом интересном положении, просто глаза на лоб полезли. Тоном школьного учителя истории, отловившего прогульщицу, он процедил:

- Да-а-а... Съездили в Вечный город, называется...

* * *

Именно из-за того что для мелких кремлёвских чиновников загранкомандировки во времена Ельцина были раритетом, они старались выжать из них все что можно, до последней капли. Журналистов могли, к примеру, щедрым жестом привезти в Бонн за три дня до начала официального визита Ельцина, а домой отправить только через сутки после отъезда делегации. Я не могла себе позволить бессмысленно тратить столько времени и иногда отказывалась лететь тем рейсом, билеты на который закупал президентский отдел аккредитации (не на кремлёвские, разумеется, деньги, а на деньги наших редакций). Очень скоро я начала вызывать у пресс-службы лёгкое раздражение неуместным трудоголизмом, когда, прилетая к самому началу визита Ельцина по самостоятельно купленным билетам, я еще и начинала с порога тиранить их:

- Вы обещали нам привести мидовцев для бэкграунда. Когда?

- Та-а-ак! Трегубова опять, кажется, работать приехала! Нет чтобы дать нам посидеть спокойно пивка попить .. - недовольно ворчал на меня на Кельнском саммите 1999 года Алексей Алексеевич Громов (нынешний пресс-секретарь Путина, работавший в то время главой пресс-службы Ельцина).

Впрочем, несмотря на мой добровольный секвестр пребывания в выездном кремлёвском санатории, бессмысленного свободного времени всё равно каждый раз оставалось - хоть ушами ешь.

* * *

Из Страсбурга с саммита Совета Европы я, например, даже успела слетать на ночь в Париж - полакомиться горячими профитролями в Grand Cafe на бульваре Капуцинов.

Кёльн был отмечен знаком вечного паломничества к Стопе Господней - в любимый Домский собор.

Досуг в Кёльне и Бонне можно было провести и в буквальном смысле на водах - долгие уединенные купания в "Claudius Therme", обнаруженных мною неподалеку от Кёльнского зоопарка, были просто божественны.

Там же, в Кёльне, мы с Димой Пинскером из "Итогов", Таней Малкиной из "Времени новостей" и Олегом Текменёвым из "Века" умудрились во время президентского визита даже сходить на концерт "Rolling Stones". Жанровую сценку помню как сейчас: чистенький, незагаженный, трамвай, в котором добропорядочные кёльнские фанаты-бюргеры чинно, молчаливо, с приличествующими случаю ностальгическими улыбками разъезжаются после концерта, а четверо официально одетых русских, истерически, до слёз, в течение пятнадцати минут беспричинно хохочут от одного вида "поджопников" - круглых поролоновых сидений, которые раздавались на концерте. Нетрудно себе представить ход мыслей престарелых немецких хиппи: "Ну, все в порядке - русские ребята просто выкурили лишку, на "хи-хи пробило". Они, вероятно, удивились бы, и даже обиделись, если б узнали, что никто из нас в жизни не забил ни одного косяка. Просто на круглых "поджопниках" оказалась нарисована символика "роллингов"- ясное дело: колёса. Какие ассоциации возникали у нас при слове "колёса" - тоже понятно: такие же, как и у престарелых хиппи. И вот четверо серьёзных кремлёвских политических обозревателей, которым на следующее утро предстояло писать аналитические статьи об итогах саммита, начали травить анекдоты про наркоманов. А "на хи-хи пробил" всех Пинскер, вспомнив про то, как девочка Оля использовала первый лепесток цветика-семицветика на то, чтобы её "колбасило", второй - на то, чтобы её "перестало колбасить", третий - на то, чтобы её "плющило", четвертый - на то, чтобы ее "перестало плющить", пятый - на то, чтобы её "торкало", шестой - на то, чтобы "перестало торкать". А потом - увидела мальчика Витю на костылях и думает: "Ой, какая ж я эгоистка! Все шесть лепестков на собственный кайф истратила! Ну ничего, у меня еще остался последний лепесток, сейчас я все исправлю: "Хочу, чтобы мальчика Витю КОЛБАСИЛО!!!"

С тех пор фраза "хочу, чтобы мальчика Витю колбасило" была у нас вместо приветствия, когда мы встречались с Пинскером на кремлёвских брифингах, тематика которых становилась всё более и более соответствующей. Всего через несколько месяцев путинская пресс-служба отрезала Дмитрия Пинскера от всех кремлёвских источников информации как представителя "вражеского" оппозиционного медиа-холдинга Гусинского. Причем большинство журналистов "кремлёвского пула" кто молчаливо, а кто и активно, поддержал эти репрессивные действия по отношению к коллеге. А вскоре Димка, которому исполнилось всего тридцать лет, трагически погиб. Странно, но так уж получилось, что запомнила я его именно таким: кёльнский вечер после саммита, ярко освещённый трамвай. И мы - счастливые, беззаботно хохочущие над поролоновыми "колёсами", и не знающие своего будущего.

* * *

Кстати о "колёсах": к зданию саммита "Большой семёрки" в этом вольном, сибаритском рейнском городе я добиралась всегда не иначе как верхом на взятом здесь же напрокат велосипеде. Под ненавидящими, и в то же время несытыми взглядами тупо "попивающих пивко" кремлёвских чиновников.

Словом, курортная жизнь била ключом. Иногда нашему безбедному отдыху под дедушкиной десницей мешали только уличные антиглобалисты, преследовавшие нас с Ельциным из города в город, с саммита на саммит, прямо как в бунюэлевском "Смутном объекте желания". Из-за этих ребят любой приличный город сразу же начинал вонять жжёной помойкой: они с неправдоподобной быстротой сначала загаживали всё центральные улицы, а потом их же еще и поджигали.

Никогда не прощу им тот помоечный аромат, что во время саммита "Большой семёрки" в Бирмингеме примешался к нежнейшей курице карри в местном индийском ресторане. Из распахнутых окон которого нам как раз хорошо были видны баррикады и зарево антиглобалистских пожарищ.

Глава 3. БОРИС ЕЛЬЦИН, ЖИВОЙ И МЁРТВЫЙ.

Может, со стороны кому-то это и покажется геронтофилией, но абсолютно все, без исключения, девушки "кремлёвского пула" любили нашего Дедушку Ельцина нежнейшей, заботливой любовью.

- Что-то у Бориса Николаевича появилась какая-то странная, неприятная манера причмокивать. В чём дело? - периодически строго спрашивала президентского пресс-секретаря в кулуарах какая-нибудь из моих коллег.

- Знаю... Спасибо, что подсказали. Ему просто недавно зуб неудачно вылечили... - отчитывался споуксмен.

- А вы не могли бы всё-таки вставить Ельцину в ухо "горошину" ? Сейчас же всё-таки изобрели уже хорошие, совсем маленькие слуховые аппараты. Потому что иначе все думают, что проблемы у президента - не со слухом, а с головой... - заботилась другая фрейлина.

- Мы подумаем об этом... Но вы учтите: правое ухо у Бориса Николаевича практически совсем не слышит. И поэтому, когда все потешаются, что я Борису Николаевичу якобы все время разъясняю вопросы, потому что президент якобы не адекватен или не понял - на самом-то деле Борис Николаевич просто-напросто вопроса не расслышал, а я элементарно повторяю ему всё в левое ухо, - трогательно объяснял нам в неофициальных беседах Сергей Ястржембский.

И мы доверчиво старались кричать президенту свои вопросы именно в левое, действующее ухо.

- Борис Николаич, а правда ли то, что вы вчера в Москве сказали, что уже договорились с Кофи Аннаном о поездке в Ирак ? Вы можете это подтвердить? Ведь уже поступила противоположная информация, что Аннан отказался от поездки из-за отсутствия мандата ООН, - невинно интересовались мы у Ельцина на церемонии встречи в президентском дворце в Риме.

- Нет! Неправда! Я такого никогда не говорил! Это - дезинформация!- возмущенно отпирался Ельцин. - Я?! В Ирак?! Не-е-ет! Я в Ирак не поеду! Я такого никогда не говорил!

- Да не вы, а Ан-нан, Ан-нан! - хором по слогам кричали журналисты "кремлёвского пула", честно стараясь, как нас и просил Ястржембский, заходить слева.

Или в Бирмингеме, на саммите "G7 плюс Россия", Ельцин, видимо, исключительно из-за проблем со слухом, начинал вдруг разговаривать с самим собой, да еще и через переводчика.

- Вы опоздали! - упрекал он лидеров ведущих индустриальных стран, придя на встречу раньше всех.

Переводчик транслировал эту фразу. Однако потом, пока все рассаживались, английский толмач тоже начал работать. А наш переводчик, по чистой случайности, услышав фразу "вы опоздали" на английском, решил ещё раз перевести её на русский.

- Я?! Я опоздал?! - негодовал Ельцин, услышав свою же собственную фразу в наушнике. - Это вы все опоздали!!!

Трудно передать на словах, как же мы все радовались, когда наш родной Дедушка мог долгое время твердо держаться на ногах и не говорил на публике глупостей! Потому что, когда он делал наоборот, нам, сопровождавшим его в поездках, хотелось как минимум разреветься, а как максимум - провалиться сквозь землю.

Стокгольмский кошмар.

Когда кто-нибудь произносит слово "Стокгольм", у меня до сих пор всё холодеет внутри. И не у одной меня, а ещё у трёх десятков журналистов и политиков, которые в начале декабря 1997 года решили прокатиться вместе с российским президентом в Швецию.

Началось всё с того, что Ельцин чуть не женил Немцова на шведской кронпринцессе Виктории. На официальном королевском приёме российский президент, подняв бокал шампанского, вдруг подозвал к себе первого вице-премьера, кивнул на дочку шведского монарха и потребовал:

- Смотри, какая девушка симпатичная! Надо тебя на ней женить. Пойди познакомься!

- Борис Николаевич, это же Швеция! Здесь, знаете, какой этикет строгий! Она же - неприкосновенная особа, с ней так просто нельзя! - попытался отговорить его от брачной авантюры Немцов. br>
Но русскому царю шведский протокол был по колено: Ельцин немедленно притянул к себе обезумевшую от ужаса Викторию и смачно поцеловал. br>
- Ну! А теперь - ты давай! - потребовал Ельцин от своего нижегородского любимца. br>
Чтобы спасти честь шведской принцессы, а заодно и собственной страны, вице-премьер пустил в ход последнее секретное оружие:

- Борис Николаевич, не могу, я женат. А здесь ведь такой закон: если кто до незамужней принцессы дотронется - всё, сразу женись!

- Э-эх ты-ы!..- остался недоволен Ельцин.

* * *

Но вскоре риск обесчестить кронпринцессу показался всем просто цветочками. На пресс-конференции в Стокгольмской ратуше Дедушку понесло по полной программе.

Поток сознания, как обычно, начался с излюбленной темы: "Боеголовки".

- Я предложил Соединенным Штатам в два раза сократить ядерное оружие! А пока что - я принял решение, что Россия одна, без всех, в одностороннем порядке сократит боеголовки на треть... А постепенно нам надо довести вопрос до конца, до полного уничтожения ядерного оружия! - провозгласил Ельцин, и многочисленные репортёры уже начали судорожно строчить сенсационные сообщения в свои агентства.

Казалось бы, западным дипломатам уже пора было радоваться такому беспрецедентному пацифизму главы российского государства. Но - не тут-то было. Мирные инициативы Ельцина тут же оказались подпорчены: внезапно он причислил к ядерным державам безъядерные страны -Японию и Германию.

Тут же досталось и Швеции. Ельцин вдруг перепутал её с Финляндией и объявил, что в двадцатом веке она с Россией находилась в состоянии войны. - Ну теперь-то это всё в прошлом... - примирительно заключил российский лидер.

Но, едва согласившись простить шведам мифическую войну, Ельцин принялся поучать местное правительство.

- Правильно ваше население, ваши рабочие выражают недовольство своим правительством! - огорошил шведов гость. - Потому что вы все время пользуетесь углём вместо газа! А нужен газ! И Россия его вам может продать!

Из каких народных сказок про шведские рудники Ельцин почерпнул эти сведения - так навсегда и останется великой тайной российской дипломатии.

Зато следом настал черед волноваться российской делегации.

- Я дал им распоряжение! - кивнул Ельцин на свою свиту. - Договор о газопроводе должен быть готов не к какому-нибудь девяносто девятому году, а к восьми часам завтрашнего утра!

Взглянув этот момент на сопровождавшую Ельцина команду, я обнаружила, что лица Немцова и Ястржембского, которые, по шведскому протоколу, обязаны были стоять рядом с президентом навытяжку, стали уже даже не бледного, а нехорошего, зеленого, обморочного цвета.

Особо слабонервные российские журналистки, сидевшие рядом со мной, уже начали рыдать в голос. Одна за другой они вскакивали с мест и, закрывая ладонями мокрое от слёз лицо, выбегали из зала в проход.

Я же просто не могла пошевельнуться от ужаса и как заворожённая не отрывала глаз от президента.

Тут в Ельцине постепенно стал как будто кончаться завод: он начал запинаться, отвечать не на те вопросы, мимика его все больше расплывалась, и, под конец, запнувшись случайно о шнур микрофона, он пошатнулся и прямо на трибуне начал падать.

У меня было полное ощущение, что еще пару минут - и этот бесконечный ужас разрешится ужасным концом. Короче, что мой президент умрёт прямо здесь и сейчас, у меня на глазах.

Тут уже и в рядах президентской свиты началась истерика. Ястржембский кинулся спасать президента - делая вид, что передает Ельцину какие-то важные бумажки, на самом деле пресс-секретарь как заботливая нянька, по возможности незаметно, физически не давал главе государства упасть. А потом и вовсе пододвинул ему стул и усадил за стол.

Немцов же оказался впечатлительным, хуже чем его шведская "невеста": первый вице-премьер вдруг зашатался, схватился за голову и опрометью бросился прочь с трибуны - в тот самый, левый проход, куда уже попряталась от глаз шведских дипломатов добрая половина российской делегации и прессы.

Не в силах больше наблюдать это душераздирающее зрелище, туда же вскоре эмигрировала и я.

- Я почувствовал, что ещё секунду, и я сам упаду в обморок, - признался мне бледный как смерть Немцов, обмахивавшийся сценарием президентского визита как веером.

А рядом с ним Вера Кузнецова, работавшая тогда в "Известиях", дергала за рукав Татьяну Дьяченко и громко, как контуженая, орала ей в лицо:

- Но ведь это же - п...ц! Таня! Это же п...ц!!! Что же теперь с этим делать?!

Выглядевшая абсолютно хладнокровной президентская дочь Татьяна предпочла не комментировать эту свежую мысль.

* * *

Но больше всего в тот вечер меня потрясло хладнокровие ельцинского пресс-секретаря Ястржембского. Когда после ратуши, на ватных от волнения ногах, я добежала до пресс-центра, то обнаружила его одного, за минуту до входа в конференц-зал, уже переполненный возбуждёнными журналистами. И точно как актер перед выходом на сцену из кулис, Ястржембский несколько секунд, не замечая моего присутствия, тщательно отлаживал мимику, разминая губы, чтобы придать своему лицу обычное, гуттаперчевое, жизнерадостное выражение.

При нервно ходящем ходуном лице особенно пугающим было то, что руки его, державшие пластиковую чашку с кофе, которую он машинально схватил при входе на столике для журналистов, НЕ ДРОЖАЛИ. Он просто держал перед собой эту несчастную чашку с кофе и даже ни разу из нее не отхлебнул - похоже, что держал как раз для того, чтобы тактильно убедиться в собственном равновесии.

- Серёж, что происходит? Вы можете мне объяснить? - тихо спросила его я.

- Если б я сам только мог понять, Леночка, что происходит... Вы не поверите: я каждый раз, когда это с ним происходит, испытываю просто настоящую физическую боль...- признался от неожиданности Ястржембский, еще не успевший после шока перестроиться на свою обычную гуттаперчевость.

Но тут же, через сотую долю секунды, он моментально взял себя в руки, исправился и улыбнулся своей фирменной резиновой улыбкой:

- Что происходит? Происходит - пресс-конференция!

И, галантно распахнув передо мной дверь в зал, где уже гудели от нетерпения мои коллеги, пресс-секретарь ринулся в бой.

Ни следа от того рефлексирующего Ястржембского, которого я случайно подсмотрела в коридоре, здесь уже не было.

Он, как в жёстком теннисе, беспощадно и точно отбивал все журналистские мячи, на ходу изобретая гениальные формулировки, объясняющие чудачества Ельцина:

- Журналистам обычно неведомо, что происходит за закрытыми дверями переговоров. Дипломатическая кухня обычно находится вне поля их зрения. Но у российского президента - как известно, свой стиль. И сегодня на ваших глазах он сделал то, чего обычно не делают дипломаты: президент слегка приоткрыл для журналистов форточку в то помещение, где обычно ведутся закрытые дипломатические переговоры. В частности, - здесь уже я, в свою очередь, открываю вам секрет, - он таким образом намекнул вам на будущие переговоры России и США по проблеме СНВ...

А какого-то вечно озабоченного ельцинским здоровьем японца, домогавшегося, как же быть с неадекватностью президента, причислившего Японию к ядерным державам, Ястржембский и вовсе выставил дурачком:

- Япония? Да? Он назвал Японию? Ну значит оговорился - вы сами не понимаете, что ли? Замените Японию на... я и сам уже не помню: какие у нас еще есть ядерные страны? А? Ага! Вот! Вы и сами не помните! Значит, замените на Великобританию! А Германию вообще опустите.

Ястреб так профессионально на протяжении получаса втирал нам мозги, что после окончания брифинга я и сама чуть было не засомневалась: а правда ли я за час до этого выслушивала предсмертный бред Ельцина, а не "дипломатические секреты из приоткрытой форточки".

* * *

На следующий день, зачитывая по бумажке длинную речь в шведском парламенте, Ельцин говорил с подозрительной хрипотцой, но зато уже явно понимал что. И сбивался редко. А сидевшие в ложе гостей Дьяченко с Ястржембским уже спокойно и весело хихикали над мелкими оговорками президента. И я еще раз подивилась железным нервам этой парочки.

Куда более эмоциональный Немцов признался мне потом, что считает причиной стокгольмского скандала тот самый бокал шампанского, который Ельцин лишь слегка пригубил на приеме у шведского короля.

- Понимаешь, когда у него проблемы со здоровьем, чтобы поддержать его в нормальном, дееспособном с виду состоянии, они его, кажется, накачивают какими-то очень сильнодействующими лекарствами, при которых алкоголь потреблять категорически запрещается. Потому что это сразу "даёт по шарам", так и загнуться можно. И ему, действительно, в таком состоянии достаточно только слегка пригубить даже самого слабенького вина или шампанского, как начинается этот кошмар...

* * *

Через два с половиной года я получила неожиданный привет из Стокгольма - города, само название которого я хотела бы навсегда забыть. 24 мая 2000 года Немцов именно из шведской столицы позвонил поздравить меня с днём рожденья:

- Вот вспоминаю тут, как Дедушка умирал...Сейчас вылетаю в Москву. Что тебе привести из Швеции?

Я попросила "что-нибудь шведское, но не семью и не стенку". В результате, Борька, заявившись ко мне на день рожденья прямо из аэропорта, к восторгу гостей (среди которых были и журналисты, тоже пережившие вместе с Ельциным стокгольмский кошмар в декабре 1997-го) подарил мне роскошный шведский национальный костюм. И это, наконец, хоть как-то примирило меня со злосчастным городом, где рабочие, вероятно, до сих пор "негодуют на своё правительство за то, что оно топит углём, а не русским газом".

Лучше бы пил и курил.

Честно говоря, иногда мне даже нравились ельцинские закидоны. До тех пор, конечно, пока они не угрожали его жизни.

Одно из таких невинных чудачеств мы с ним даже как-то раз провернули на пару - во время его визита в Орёл в сентябре 1997 года.

Губернатор этой области Строев, как известно, сильно озабочен колхозно-совхозным строем. Как-то раз, сто лет назад, когда я попросила у него интервью для газеты "Сегодня", бывший секретарь орловского обкома Строев настолько испугался, что даже потребовал, чтобы во время интервью рядом со мной на всякий случай сидел ещё и тогдашний главный редактор этой газеты Дмитрий Остальский.

А теперь я заявилась к Строеву в логово ещё и с Ельциным...

Настроение у меня было самое хулиганское.

И, выждав момент, пока Ельцин вместе со Строевым подошли к журналистам, я громко (так, чтобы у орловского губернатора не было потом ни малейшего шанса прикинуться, что он не расслышал) спросила Дедушку:

- Борис Николаевич, считаете ли вы, что должен быть принят Земельный кодекс, гарантирующий право на свободную куплю-продажу земли сельскохозяйственного назначения?

Лицо Строева налилось как перезревший помидор.

Зато вот Ельцин, как я и рассчитывала, сразу оживился и чуть опять не полез на танк:

- Бе-е-езусловно! - рубанул президент. - Крестьянин должен быть хозяином своей земли с правом купли и продажи! И пока такого положения в Земельном кодексе не будет, я его не подпишу! Это - моя твёрдая позиция: свободная купля-продажа земли - это будущее России!

Насладившись параллельным видеорядом немых адских мук апологета колхозно-совхозного строя, стоящего рядом с президентом-реформатором, я решила, что если уж шкодить, то по большому. И продолжила беседу с Ельциным в еще более провокационном ключе.

- А как вы считаете, Борис Николаевич, должна ли быть введена свободная купля-продажа земли здесь, в Орловской области? - уточнила я елейным голоском, одновременно полукивнув Ельцину на Строева.

Тут Строев от напряжения уже совсем, казалось, вжался в землю, против свободной купли-продажи которой он боролся.

А у Ельцина оказалось ровно такое же шаловливое настроение, как и у меня.

- В Орловской области?.. - переспросил он, лукаво улыбнувшись и покосившись на губернатора.

И потом уже жестким, президентским голосом добавил:

- Здесь, на Орловской земле, линия на свободную куплю-продажу твё-о-ордо держится!

Строев молчал как орловский партизан, но факт уже был зафиксирован телекамерами ведущих телеканалов страны: Ельцин отменил на Орловщине колхозное крепостное право при молчаливом согласии "красного губернатора".

Свидетели этой сценки просто слёзы вытирали от хохота.

* * *

Вот за такие моменты, я считаю, Дедушке можно было простить всё. Потому что он всегда, не важно - вменяемый или невменяемый, живой или мёртвый, - оставался крутым. Жаль вот только, что "мёртвым" он бывал куда чаще, и никакой свободной купли-продажи в результате так и не ввёл. Хотя мог бы..

А в той самой Орловщине, поверив типичной "потёмкинской деревне" Строева - колхозному рынку "Орловская нива" (где, например, по откровенно копеечным ценам были выставлены 30 сортов колбасы), Ельцин тут же распорядился выдать губернатору кредит "на поддержку сельского хозяйства".

- Разумеется, мы не дадим ни копейки из этих денег преуспевающим предприятиям! А зачем?! Лучше мы будем поддерживать и вытягивать тех, кто похуже... - с идиотской прямотой признался мне тут же чиновник, назвавшийся нам помощником Строева по финансам.

Было дико жаль, что Ельцин не увидел погрома, который происходил в потемкинской "Орловской ниве" сразу же после отъезда президента! Зато мы, московские журналисты, с ужасом наблюдали, как голодные и нищие жители Орла, клявшиеся нам, что такого изобилия "никогда раньше не видели", смели всю еду с показушных прилавков за полчаса, подчистую.

* * *

И всё-таки кто ещё, кроме нашего Дедушки, мог - хотя бы понарошку - не только строевские колхозы раскулачить, но и Курильские острова Японии подарить?

Я и раньше подозревала что-то подобное, когда Немцов с Ястржембским на все мои кулуарные расспросы о содержании неформальных переговоров с японцами реагировали какими-то нездоровыми смешками.

А потом, уже после отставки Ельцина, Немцов всё-таки раскололся:

- В Красноярске, во время дружеской встречи с "другом Рю", наш царь вдруг совсем почувствовал себя царём и с глазу на глаз пообещал ему отдать острова. После этого к нам подбегают совершенно обалдевшие японские чиновники и, не веря своему счастью, говорят: "Ваш - нашему острова подарил! Мы теперь не знаем, что с этим делать! Он что - серьёзно?!" Тут мы с Серёгой кинулись к Ельцину и оба просто буквально упали перед ним на колени, говорим: "Борис Николаевич, не делайте этого, умоляем!". А он нам в ответ: "А почему я не могу этого сделать?! Я хочу сделать приятное своему другу!" Мы оба предложили ему лучше отправить нас в отставку, если ему так хочется, но острова не отдавать. В результате, президент хитро улыбнулся и говорит нам: "Ну хорошо, не волнуйтесь... Я их обману..."

Вот так два ельцинских чиновника разом испортили жизнь всем жителям Курил. Сама я на спорных территориях ни разу не была, но все, кто туда съездил, в один голос уверяют: даже колхозно-крепостная Орловщина в сравнении с этим местом - рай земной. И почему замерзающие, голодные, спивающиеся курильчане, которыми наше правительство вообще не интересуется, должны расплачиваться за абстрактные государственнические интересы, а не начать новую жизнь под протекторатом маленькой, но заботящейся о собственных гражданах страны, - не вполне понятно.

Так что я даже удивляюсь тому, насколько верно поётся в одной популярной песенке: "Наш президент не пьёт и не курит - лучше бы пил и курил! Возможно, от этого стало бы лучше жителям Южных Курил!" Похоже, к группе "Сплин" тоже попала конфиденциальная информация об этой истории.

А что же касается нынешнего российского президента, который действительно не пьёт и не курит - то вот уж кто действительно "лучше бы пил и курил"! Ну посудите сами: разве можно сравнить нынешние путинские "афоризмы" - почему-то все как один какие-то кровожадные или садистские - с незабвенными добродушными ельцинскими загогулинами?

Протоколы сиамских близнецов.

Как ни удивительно, до самой отставки Ельцина я ни разу не слышала в Кремле ни одной сплетни про то, что политический тандем Татьяны Дьяченко и Валентина Юмашева скреплён не только узами клана "Семьи" (в смысле, как "Коза Ностра"), но и здоровыми семейными отношениями.

- Понимаешь, на самом деле Таня и Валя - это просто один человек, сиамские близнецы! - объясняли мне на полном серьёзе кремлёвские старожилы.

При том что одна часть этих кремлёвских близнецов -мужская - вообще никогда не вылезала на свет Божий из-под замшелой кремлёвской коряги, вторая, женская, всё-таки время от времени показывалась на людях.

С Татьяной (тогда еще Дьяченко) я познакомилась в начале 1997 года, когда она пришла к нам на встречу "Хартии" к Маше Слоним на Тверскую.

В личном общении Таня производила впечатление необычайно женственной, мягкой и беззащитной простушки. Меня, правда, несколько шокировало, что, делясь с нами впечатлениями от вышедшей незадолго до этого книги Александра Коржакова (бывшего ельцинского денщика, вылившего на своего прежнего хозяина все имевшиеся в запасе ушаты дерьма), президентская дочка заявила, что она "и сейчас по-прежнему хорошо относится к дяде Саше..." Впрочем, в образ беззащитной простушки такое странное заявление как раз вписывалось.

А дальше случилось невероятное: Татьяна сумела до глубины сердца растрогать собравшихся в тот день у Слоним матерых политических обозревателей.

Потому что она вдруг, ни с того ни с сего, в ответ на наши жесткие вопросы о политике принялась по-женски плакаться нам, что в коржаковскои книжке рассказано про то, что Боря - не родной сын ее теперешнего (в смысле, тогдашнего) мужа. Причем плакалась Таня в буквальном смысле - пустила слезу, моментально смутив и покорив меня и всех моих друзей. Достигнув этого эффекта, президентская дочка быстренько собрала вещи и, скомкано, всхлипывая, попрощавшись, выбежала на лестничную клетку.

Проводить её выскочил Леша Венедиктов, который через пять минут вернулся к нам просто с перевёрнутым лицом:

- Ребята, она сейчас там так расплакалась...

- Крокодиловы слезы. Плохо сыграно, - цинично парировала Танька Малкина. Она оказалась единственной среди всех нас, кого ранимость и беззащитность её тёзки Татьяны оставили холодной как лед.

Все накинулись на Малкину с упреками в излишнем цинизме и доводами типа "такие глаза не могут обмануть".

- Могут! Ещё как могут! Вы просто не ездили с Елкиным (так старый состав "кремлёвского пула" называл между собой Ельцина. - Е. Т.) в предвыборную кампанию! Вы бы только видели, как они полуживого синюшного, как труп, Ельцина выпихнули к журналистам объявлять, что он отправляет в отставку Чубайса - так вот, вы бы только видели, с каким лицом эта ваша беззащитная и женственная Таня в тот момент выглянула из-за угла и радостно потерла ручки!.. Я просто случайно оглянулась и увидела её: никогда в жизни не забуду этого её выражения лица!

В общем, мнения экспертов радикально разошлись. Но девяносто девять процентов против одного голосовали за искренность президентской дочки.

* * *

Вскоре мне представился случай проверить, кто же из нас был прав.

В октябре 1997 года я отправилась с Ельциным на Страсбургский саммит Совета Европы. Дико страдая от тошнотворной эльзасской кухни, после работы я тщетно бродила по городу, пытаясь найти хоть один ресторан, где бы мне согласились дать просто прожаренный кусок мяса. А не замаринованный и протушенный перед этим по гадкому местному обычаю. Убив на эти отчаянные поиски часа два и вконец потеряв надежду, я забилась в угол какой-то маленькой харчевни и принялась обреченно жевать гостеприимно предложенный мне омерзительный шукрут.

Я и так-то, когда мне не дают нормально поесть, начинаю беспричинно злиться на всех окружающих, а тут ещё, с гадливостью прожевав кусочек предложенной мне шеф-поваром промаринованной свинины, я вдруг обнаружила прямо рядом с собой, за соседним столиком, президентскую дочку Татьяну.

"Мало мне было того что еда здесь поганая... - злобно подумала я. - Так теперь ещё и вообще поесть спокойно не дадут. Сейчас придётся вести светские разговоры и задавать вымученные вопросы".

И, забыв про все журналистские принципы, я малодушно отвернулась в другую сторону и прикинулась увлечённым эльзасским едоком.

Через десять минут, домучив кусок свинины и расплатившись, я, уже на пути к выходу, из приличия всё-таки подошла к Татьяне поздороваться. Она женственно разулыбалась, сразу вспомнила про "Хартию", и сказала, что мечтает еще раз как-нибудь зайти к нам попить чайку.

На всякий случай я решила спросить ее о слухах, которые стали настойчиво курсировать в кремлёвских кулуарах сразу же после аукциона по "Связьинвесту":

- Тань, а скажите: правду говорят, что Борис Николаевич разочаровался в молодых реформаторах? И что в ближайшее время возможна их отставка из правительства? - специально как можно более проще сформулировала я вопрос, - чтобы было доходчивее для "неискушенной в политике простушки".

Таня разохалась:

- Ой, да ну что вы, Лена! Да нет, конечно! Папа их всех так любит!

* * *

А через месяц кремлёвский сиамский близнец начал решающую операцию по зачистке младореформаторов из правительства.

Кстати, о Таниных слезах как о фирменном приеме я потом много слышала от кремлёвских и правительственных чиновников. Особенно от тех, кого "близнецы" внезапно вышвыривали с какого-нибудь поста.

- Представляешь, прихожу я к Тане в ее кремлёвский кабинет - выяснять, что за дела. А она - сразу в слезы... Пожалейте, всхлипывает, папу - и рыдать. Ну что ты с ней будешь после этого делать... - так звучало самое типичное описание секретного кремлёвского оружия.

Даже удивительно, насколько долгое время этому сиамскому близнецу удавалось оставаться самым рукастым экспонатом кремлёвской кунсткамеры, который умудрялся рулить (правда, с чужой подачи) не только страной, но и - что было куда более сложной задачей, - стихийным президентом Ельциным.

Глава 4. ПОД ЗНАКОМ "СВЯЗЬИНВЕСТА".

Придя в Кремль, я сразу же оказалась на войне. Это была настоящая "третья мировая". Огонь на поражение (даром, что информационный) вёлся между окопами двух самых влиятельных в том момент группировок: Березовского-Гусинского и Чубайса-Потанина за 25% акций компании "Связьинвест". Так же, как и абсолютное большинство других политически озабоченных жителей столицы, я не вполне представляла себе в деталях, что же такое этот "Связьинвест", и нафиг из-за него разносить вдребезги всю страну - чем, собственно, с азартом и занимались вышеописанные группировки.

В Кремле, на передовой, мне оставалось лишь пригибать голову и любопытствовать, из какого окопа вылетел очередной фаустпатрон.

Теперь, по прошествии нескольких лет, мне кажется крайне символичным, что никто уже об этом злосчастном, роковом для страны "Связьинвесте" даже и не вспоминает, а один из акционеров, кажется, уже даже добровольно сдал свои акции государству - за ненадобностью.

На самом деле никакого "Связьинвеста" в 1997-м наверняка и не было. Это был миф, мираж, соблазн, которого тогдашние околовластные элиты не выдержали. И, перегрызшись между собой, лишили как собственную страну, так и себя самих такого реального в тот момент шанса на цивилизованный выбор.

Аргентина - Ямайка.

Летом 1997 года я временно ушла из "беспартийной" в тот момент газеты "КоммерсантЪ" - создавать новое либеральное ежедневное издание: "Русский Телеграф". Денег на выпуск этой газеты дал олигарх Владимир Потанин. Потанина я тогда ещё в глаза не видела и толком не знала, кто он такой. На мои опасения, что нас тоже попытаются "поставить в ружьё" на информационных фронтах, главный редактор "Телеграфа" поклялся:

- Потанин прямо пообещал: "Я не буду вас использовать - потому что это значило бы сразу поставить крест на репутации газеты. У меня для этого есть масса других средств - "Известия" и "Комсомолка", например...".

Так что, даже работая в олигархическом СМИ, я могла твёрдо сказать про "Связьинвест": это - не моя война.

* * *

Тем временем именно "Связьинвест" стал первым испытанием на прочность для встречавшейся у Маши Слоним "Московской Хартии журналистов". Мои коллеги, до этого мирно собиравшиеся выпить и потрепаться с нашими гостями-политиками, в одночасье разделились на два фронта: по принципу принадлежности к двум враждующим олигархическим кланам. Я, Володя Корсунский, Леша Зуйченко и Володя Тодрес, работавшие в "Русском Телеграфе", вдруг "номинально" оказались в чубайсовско-потанинском лагере. А Лёша Венедиктов, Сережа Пархоменко и Миша Бергер - вроде как "по другую сторону баррикад". Потому что финансировал их СМИ Владимир Гусинский - тогдашний "однополчанин" Березовского в борьбе против Чубайса, Потанина и правительственных младореформаторов. Остальные журналисты быстро разделились на группы активно сочувствующих - той или другой стороне.

Стычки на почве оценок подковерных олигархических баталий в гостях у Слоним происходили регулярно.

- Борис - гениальный мыслитель! - заходился от влюбленности в Березовского один из нас.

- Да провокатор твой Борис! - брызгал слюной другой.

В общем, это был период общего буйного помешательства, когда многие из моих коллег-журналистов начали напрямую ассоциировать себя с хозяевами своих СМИ.

А остальные превратились в худшее подобие футбольных болельщиков, которые после матча громят витрины. А заодно - и морды своим обидчикам - болельщикам конкурентов. Только вот политика всё-таки поазартнее футбола будет. Можно судить хотя бы по мне: к футболу я совершенно холодна.

С одной стороны, наблюдая за коллегами, я чувствовала острую радость из-за того, что сама себе принадлежу: я не была повязана дружбой ни с одним олигархом, и если и разговаривала с кем-то из них, то только до того момента, пока они мне были интересны. И кроме того, на мне в отличие от многих моих "старш

МЕМУАРЫ, ВОСПОМИНАНИЯ

E. Трегубова. Байки Кремлевского Диггера