КПРФ * Р.И. Косолапов. Кавалер кабаньей ноги

Данная страница содержит материалы дискуссионного характера. Они могут не отражать официальную точку зрения Коммунистической Партии Российской Федерации и приводятся для ознакомления. По всем вопросам просьба обращаться к авторам.

[an error occurred while processing the directive]

[an error occurred while processing the directive]

Р.И. Косолапов. Кавалер кабаньей ноги

08.09.2003

Когда настал вечер, Он приходит с двенадцатью. И, когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня. Они опечалились и стали говорить ему, один за другим: не я ли? и другой: не я ли? Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий со Мною в блюдо.
Ев. Мк 14, 18-20.

Товарищ Мельников на XIX партконференции и товарищ Матюхин на Втором Съезде народных депутатов пытались чуть ли не свалить на мои советы руководству вину за застой. Я безуспешно требовал от них конкретных доказательств; поскольку они молчат, я, наверное, вправе сказать о том, как в действительности обстояли дела.
Г. А. Арбатов.

Предисловие автора.

Историкам предстоит немало потрудиться, чтобы понять, как это великая новаторская партия, которой по праву слыла КПСС, вдруг в одночасье, по манию одного банального карьериста рассыпалась на множество кусков и теперь, спустя пять лет после трагедии, сумела собрать в виде нескольких малых партий всего 1/20 своего прежнего состава. Выходит: либо титанически могуч был банальный карьерист, либо в одном блюде обмакивали свои куски совершенно разные, несовместимые люди. Всем, кто и впредь будет заниматься партийным строительством, надо всесторонне обдумать этот урок.
Из многогранного опыта последних четырех десятилетий я сделал для себя два основных вывода.
Первый: на состоянии Коммунистической партии губительно сказывается недооценка живой диалектики жизни и разъединение в руководстве функций теоретика-творца, с одной стороны, организатора масс - с другой.
Второй: коммунистическое движение преодолеет свой нынешний кризис, только усвоив все существенные особенности современной ультраимпериалистической эпохи и уяснив две подорвавшие Советское социалистическое государство формы классовой борьбы: проникновение чужеродных, буржуазно-враждебных элементов в правоохранительные органы (репрессии 20-30-х годов); проникновение чужеродных, оппортунистических и антикоммунистических элементов в интеллектуальные институты общества, в первую очередь в академические учреждения и центральные партийные органы.
Моя статья всего лишь иллюстрируют эти выводы, пока что не решая фундаментальных исследовательских задач.

КАВАЛЕР КАБАНЬЕЙ НОГИ.

ЕСЛИ БЫ БЕС ПОПУТАЛ меня сочинять мемуары, то я вряд ли упомянул бы в них академика Георгия (Юрия) Аркадьевича Арбатова. Знакомство мое с ним носило, как говорится, шапочный характер (правда, мы были на "ты"). Общие дела, в которые нас вовлекали ЦК КПСС и Верховный Совет СССР "периода застоя", крепко не связывали. Как ученый, политик, просто как личность он мне был не интересен. А многолетняя его близость к Брежневу, принадлежность, как тогда ехидничали, к "узкому кругу ограниченных людей", вызывавшая вокруг чела Арбатова ультрафиолетовое сияние, и вовсе отталкивали. "Главный внешнеполитический советник Генерального секретаря" (так о нем и при нем говорили американцы, и он их не опровергал) выдавал в общем-то невзыскательный вкус своего патрона.
Однако человек полагает, а бог располагает. В №№ 9 и 10 "Знамени" за 1990 год появилось творение Г. А. Арбатова "Из недавнего прошлого", и на него нельзя не прореагировать. Интрига не только в том, что автор дает весьма тенденциозную оценку послехрущевской полосе нашей истории и ее видным деятелям, стремится всячески выгородить себя. Видимо, не без умысла он пробует дискредитировать вашего покорного слугу, и это обязывает выступить в защиту правды и собственной чести. Нет ничего более разоблачительного, чем попытка самоутвердиться на головах других. Этот случай тем более не должен быть упущен, что Арбатов, один из "детей Арбата", как нельзя лучше аттестует собой ту группку квазиинтеллектуальных приспешников, которая в качестве мозгового протеза брежневского руководства лишила страну способности использовать гигантский потенциал гениального народа и научного социализма, поставила на грань краха Отечество и наследие Октября. Я давно хотел высказаться о ком-либо из этой породы. Теперь случай представился. И хотя в следующих далее заметках встретится немало личного, я не стал бы их писать, не будучи уверен, что это имеет остро актуальное общественное, политическое и нравственное значение.

ИЗ ИСТОРИИ личного общения с Арбатовым...

Картина первая. В сентябре 1964 года я при большом сопротивлении университетской администрации, схлопотавшей мне за это выговор по партийной линии, перешел на работу в один из международных экономических институтов Академии наук. Меня принял под крыло только что защитивший "закрытую" докторскую диссертацию по всем известным тогда "ревизионизмам" А. П. Бутенко. Мой новый начальник, всегда стремившийся мчать, по его собственным словам, "впереди прогресса", располагал обширными связями (и любил на это ссылаться) в партийных и академических кругах. Чаще других мелькали имена А. Е. Бовина. Ф. М. Бурлацкого и известного мне только по куусиненовским "Основам марксизма-ленинизма" Арбатова. Вскоре, в один из явочных дней. Бутенко пришел в отдел с толстой папкой и сказал внимавшим подчиненным: "Мы должны дать отзыв на эту хорошую диссертацию". Столь откровенная "установка" стала предметом кулуарных шуток, но положительный отзыв на свой докторский опус Арбатов получил. Помнится, там раскрывалась "сила примера социализма" - формула, повторение которой теперь не вызовет у него удовлетворение. Отзыв подписал по просьбе Бутенко не кто иной, как я. Сознаюсь, виновен. Не будучи уверен в теоретической ценности груда соискателя, "догматический сталинист" (именно так Арбатов определяет в мемуарах мои взгляды) приложил руку к пуску по волнам науки будущего академика. Лишь несколько лет спустя я узнал, что доктором Арбатов стал "холодным" способом, не выпустив ни одной монографии. Тем больше оснований воздать должное его искусству слыть ученым и им не быть.

Картина вторая. Спустя месяц после моего перехода из МГУ в Академию наук был неожиданно отстранен Хрущев. В институте это вызвало оживленные пересуды. По своему личному составу он выглядел почти элитарным учреждением. Тут работали дочь Усиевича, невестка Кагановича (жена внука), зять Хрущева. В другом институте, но в том же здании подвизались упомянутый внук, брат Свердлова, внук Коллонтай, зять Сталина и др. Для меня было новостью опрощенное, вульгарно-бытовое восприятие в этой среде перестановок наверху. Хрущева не жалели и вместе с тем мучились неопределенностью будущего. Наступивший период неинтеллигентно определили как "междулизень", что требует пояснений.
Кто был молод в первой половине 60-х годов, тот помнит своеобразный расцвет политической самиздатовской поэзии. Особенно модны были Галич, Окуджава, Высоцкий и блатная лирика. Поэтому естественно мгновенное появление стишка на злобу дня, который в переводе на литературный язык звучал бы примерно так:
Удивил же я планету,
Показал ей высоту:
Десять лет лизал штиблету -
Оказалось, что не ту.
Как раз в эти дни мы с Бутенко встретили на лестнице озабоченного Арбатова, которого я видел впервые. Об Арбатове "великого десятилетия" распространялись многозначительные, всегда несколько туманные слухи: вхож, лично известен, состоит в "мозговом центре" и т. п. А теперь он вроде бы висел в вакууме. "Что, Юра, междулизень настал?" - развязно спросил Бутенко, обычно не церемонившийся с приятелями, попавшими в карьерную щель. Арбатов внутренне вздрогнул, недовольно покосился на Анатолия Павловича, на меня, незнакомого, и, что-то пробормотав, кинулся от нас на следующий этаж.

Картина третья. В мае 1966 года я был утвержден лектором Отдела пропаганды ЦК КПСС. К этому времени была готова моя рукопись "Социализм и международные отношения". В ней излагались социально-философские, историко-материалистические принципы анализа международных отношений как отношений общественных, рассматривались современные внешнеполитические реальности. Для тогдашней обществоведческой литературы, которая не очень жаловала эту тему, материал выглядел свежим, он мог быть полезен в первую очередь лекторам-международникам. Поэтому, когда представилась возможность, я без колебаний передал текст редактору издательства "Знание" Савватеевой, а затем, по ее требованию, добавил еще два или три отзыва дипломированных специалистов.
Спустя короткое время Савватеева позвонила и попросила позволения показать текст Арбатову. "Показывайте, кому хотите, - ответил я, - но зачем это делать, если у Вас уже есть официальные отзывы?" Собеседница нервно замялась, и я понял, что задел какую-то незримую нить.
Через несколько дней последовал звонок от самого Арбатова. "Мне передали, - сказал он вальяжным голосом. - Я, зная Вас и не желая Вам плохого... Хотел бы..." "Вы хотите со мной поговорить? - перебил я, чтобы не дать ему возможности с маху "зарубить" рукопись по телефону. - Назначьте время".
Арбатов к тому моменту состоял в должности руководителя группы консультантов (как говорили в аппарате, "уровень замзава") в Отделе ЦК, возглавлявшемся Ю. В. Андроповым. Это означало, что "междулизень" моим доктором выдержан успешно. Он принял меня в своем кабинете, причем неприятной неожиданностью явилось присутствие там еще двух людей, которых я уже немного знал, - А. Е. Бовина (ближний речеписец Брежнева, ныне посол РФ в Израиле) и Н. В. Шишлина (ныне покойный). Они явно были приглашены как свидетели. Все трое пили крепкий "секретарский" чай. Я, осмотренный с макушки до пят, присел у стенки напротив.
- Ну, что Вам там написать? - начал Арбатов. Двое его соратников прихлебывали чай и молчали.
- Ваше мнение...
- Понимаете, - продолжал он, - в работе все расставлено по полочкам, но не чувствуется, что ее автор знает практику, так сказать, мясо внешней политики... - Это тогда разумелось само собой, этого можно было и не говорить. Я слушал.
- Ну, что скажете, то я и напишу.
- Напишите, что бог на душу положит, - сказал я и встал.
- Ах, этот железный Косолапов, - как-то кисло сыронизировал Арбатов вдогонку. Самое тяжкое для меня, пока я делал несколько шагов к двери, было ощущать их взгляды на своей спине. Потом этот эпизод забылся, как и рукопись, бесследно сгинувшая в издательских отвалах.

Картина четвертая. Прошли годы. Мы с Арбатовым вращались на разных орбитах. Юра был не то, чтобы вхож, а прямо-таки не вылезал от Брежнева. Он подолгу жил в Завидове, входя в "команду" авторов произведений Генсека, особенно приближенных, которые и перечисляются в арбатовских воспоминаниях: Н. Н. Иноземцев, А. Е. Бовин, В. В. Загладин, А. М. Александров-Агентов и др. "Перспективы в аппарате у Вас нет", - не знаю уж почему заявил Арбатову Ю. В. Андропов, и тот, ничего не потеряв, переместился в Академию наук, возглавил в 1967 году вновь образованный престижный Институт США. Здесь он уверенно проскочил в члены-корреспонденты АН СССР, а потом и в академики, не очень-то балуя сограждан плодами своего духовного творчества. В каталоге фундаментальной научной библиотеки МГУ значится восемь изданий, помеченных именем Г. А. Арбатова, но лишь одна книга (первая и, боюсь, единственная) принадлежит лично ему. Все остальные - плод работы десятков специалистов в те годы, когда он уже считался крупным администратором науки. Исследование, о котором я упомянул, "Идеологическая борьба в современных международных отношениях" (М., 1970), выдержана с позиций, прямо противоположных теперешним. В нем Арбатов стоит на классово-пролетарской точке зрения. Он трактует о ликвидации, с "расколом мира на две системы", монополии горстки "так называемых "цивилизованных" наций" на делание "большой политики", "о все более глубоком взаимопроникновении идеологии и внешней политики", об "идеологизации" межгосударственного общения и т. п. Книга свидетельствует о широком знакомстве с западными источниками и с постановкой внешнеполитической пропаганды крупнейших капиталистических стран, прежде всего США. "Империалистические идеологи пытаются сейчас поставить заявочный столб практически на всех положительных идеях, высоких идеалах и благородных лозунгах.., - подчеркивает автор, - и самым нелепым было бы признать эти претензии и "отдать" капитализму то, на что делаются подобные необоснованные заявки". Наверное, никто не мог в ту брежневскую утреннюю пору выдержать состязание с Арбатовым в "догматическом сталинизме". В книге прочитывалась претензия не только на осведомленность в теме, но и на способность руководить, и это ощущали на себе идеологические отделы ЦК.
Постоянное общение с Генсеком и его семейством, вхождение в плотный строй "самых-самых", куда не пустили в начале 70-х годов даже одаренно-азартного и азартно-центростремительного А. Н. Яковлева, создали вокруг Арбатова атмосферу таинственной мудрости. С умилением рассказывалось, что во время завидовских посиделок Леонид Ильич зовет Юру "Абрашей" и что тот не только не обижается, но и откликается на это прозвище, даже гордится им. В кругу бюрократов Арбатов по понятной причине почитался глубоким экспертом, и все, кто мог, посылали ему на просмотр свои труды. Как раз тогда, осенью 1973 года, мне пришлось участвовать в бригаде по подготовке октябрьского доклада одного из членов Политбюро (кажется, это был А. П. Кириленко). Когда текст уже был готов, к нашей общей досаде докладчику взбрело на ум показать его "членкору". Меня изумила пустозвонность, неряшливость, полуграмотность арбатовской "правки". Симптоматично, что Георгий Аркадьевич не затронул основное содержание доклада и не внес в него ничего существенно нового, а сосредоточился на риторической вводной части и на тех местах, где по канонам полагалась официальная патетика. Чертыхаясь, бригада учитывала эти кружева, не видя в них ни улучшения стиля, ни углубления смысла.

Картина пятая. Летом 1976 года, по пути на съезд Народно-прогрессивной партии Гайяны, я остановился в Нью-Йорке. В это время там находился и Арбатов. Добрейший М. А. Харламов, тогдашний заместитель советского постпреда в ООН, устроил в честь нас обоих дипломатический завтрак, на который были приглашены представители социалистических стран. Арбатов держался за столом как свой человек в Штатах. Складывалось впечатление, что здесь он ведет вторую жизнь, более вольготную, чем у себя на родине. Большего об этой встрече сказать нечего.

Картина шестая. В апреле 1979 года Арбатов и я как депутаты Верховного Совета СССР были уполномочены сопровождать делегацию американского конгресса во главе с Брадемасом. Ездили мы в Грузию и Ленинград, но особых следов в памяти общение с Арбатовым не оставило. Он был то ли грустен, то ли утомлен. Мне показалось, что порученную нам миссию Юра воспринимает где-то ниже своего "уровня": Америка как-никак была его епархией. Вот и все. Примечательно было то, что по отношению ко мне Арбатов уже не употреблял свой покровительственно-менторский тон. Вскоре, однако, я узнал, что он живо интересуется моей персоной. Один, ныне весьма высокопоставленный чиновник поведал, что его расспрашивал Арбатов, задавая весьма примечательный вопрос: "Чей он?" С моей точки зрения, для самохарактеристики Георгия Аркадьевича, для понимания тогдашней кадровой политики такого вопроса более чем достаточно. Мерки "командой" применялись корпоративно-групповые, если не сказать мафиозные. Интересы партии были отодвинуты на задний план.

Картина седьмая, известная мне по описанию очевидца. Во время подготовки Отчетного доклада Брежнева на XXVI съезде КПСС (1981) два самых доверенных "академика" - Г. А. Арбатов и Н. Н. Иноземцев (вскоре умерший) - завели разговор о том, стоит ли писать о решающей роли рабочего класса во всей нашей экономической и общественной жизни. "Наладим закупку и производство роботов, - откровенно рассуждал Иноземцев, - и вопрос будет решен". Арбатов ему поддакивал. Эти "мыслители" уже рассчитывали обойтись в своем внутреннем обиходе без основного массива трудящихся, будучи озабочены только одним - тем, чтобы он особенно не "шумел"... К счастью, в разговор вмешался А. М. Александров-Агентов, помощник Генсека, человек достаточно противоречивый, но не лишенный острого социального чутья. Он вспылил и заявил, что оба придворных мудреца не понимают политическую сторону дела. Определенные элементы, уже тогда внедрившиеся в "мозговые центры" советского общества - Академию наук СССР и ЦК КПСС, не одно десятилетие создавали предпосылки для того, чтобы рабочий класс деклассировался и спивался, настойчиво возвращали его из достигнутого было состояния "класса для себя" и "класса для других" в первобытное растительное состояние "класса в себе". Само это внедрение в 50-80-х годах было своеобразной, до сих пор не опознанной формой классовой борьбы.

Картина восьмая. В декабре 1982 года меня пригласил избранный месяц назад Генсеком Ю. В. Андропов. Чтобы полностью отключить эту тему, замечу: с Брежневым я имел лишь один минутный контакт - чисто формальное знакомство, не имевшее ни продолжения, ни последствий. Юрий Владимирович взволнованно и возмущенно говорил о нечистоплотных людях, которые не перестают политиканствовать и спешат создать новому руководителю лживую репутацию. К моему удивлению, первое имя, которое он произнес, было имя Арбатова. Я отлично знал, что Юра долго работал с Андроповым, сохранял с ним теплые отношения, и в аппаратных кругах директору Института США прочили еще большее возвышение. И тут такой поворот!
Андропов выглядел не столько рассерженным, сколько оскорбленным человеком. Ранимым и нуждающимся в защите. Это не очень вязалось с его постом, но вызывало искреннее сочувствие и симпатию. Я тем более оценил доверительный, размышляющий тон беседы, что знал Андропова, как и он меня, в общем-то слабо. Слышал о нем немало хорошего. Слышал, что чекисты считают его неисправимым добряком и в то же время высоко ценят за ум, работоспособность и принципиальность.
Случай с Арбатовым был мне уже известен со слов М. В. Зимянина, секретаря ЦК по идеологии. За несколько дней до встречи с Андроповым я оказался невольным свидетелем телефонного разговора с ним Зимянина, который, положив трубку, коротко передал мне обсуждаемый сюжет. Оказывается, Арбатов повсюду распространяет (или поддерживает) версию о том, будто бы с приходом Андропова на пост Генсека в театрах снимаются и задерживаются постановки некоторых пьес, хотя Юрий Владимирович не имеет к этому никакого отношения. Растет встревоженность среди столичной художественной интеллигенции, повторяется поговорка: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день".
Арбатов с умыслом смещает в мемуарах сроки, относя размолвку с Андроповым на конец декабря, и хитрит, связывая ее со своей "смелой" запиской. Сетования в его адрес я услышал от Андропова 17 декабря, а рассказ Зимянина был, как уже сказано, раньше. Думаю, что свою, и правда бесфактурную и нервозную, записку Арбатов составил уже после того, как узнал о недовольстве Генсека его разговорами, "во спасение", и опираюсь при этом на знакомство с психологией аппаратчиков. Во-первых, ушлый царедворец, понимая, что "междулизень" складывается для него неудачно, решил сделать хорошую мину при плохой игре, подрессорить удар. Во-вторых, он попытался создать иллюзию надвигающейся опасности. Лекции заведующего сектором Отдела науки ЦК М. И. Волкова показались Арбатову (а ничего другого в этом роде, видимо, под рукой у него не было) подходящим аргументом. Однако это-то и подвело его. Жалоба Генеральному секретарю члена ЦК, депутата, академика, то есть человека, занимающего несравненно более высокое положение, на маловлиятельного аппаратного чиновника небольшого ранга, что бы он там ни наговорил, выглядела по меньшей мере несообразной. Получился эффект "Чижика съел!", которого всегда избегают бывалые бюрократы.

Картина девятая. Воздавая Андропову всяческие хвалы, Арбатов вместе с тем рисует его довольно заурядным карьеристом, к тому же не сведущим в вопросах экономики. "В идеологической сфере, насколько знаю, Андропов не планировал (во всяком случае, тогда) каких бы то ни было драматических перемен, но остановить наступление активизировавшихся консервативных, неосталинистских сил хотел" (№ 10. С. 213). Из этих суждений верно, пожалуй, последнее. Андропов и в самом деле считал недопустимым возврат к порядкам 50-х годов. Все прочее Арбатов истолковывает превратно. Свидетельство тому - программная статья Андропова "Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР" (Коммунист. 1983. № 3), его речь на июньском (1983) Пленуме ЦК КПСС, возвестившие начало здоровой перестройки в экономической и социальной, политической и идеологической сферах.
Арбатов не мальчик в политике, именно своим профессионализмом в этой области он кичится. А это значит, что его высокомерные высказывания об Андропове являются клеветническими.
Честный политик не позволит себе подобным образом отзываться о человеке, который впервые за десятилетия твердо заявил партии и стране, что "если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок". Не уловить черты новаторского стиля, не увидеть контуры формировавшейся при Андропове планово-рентабельной, самоуправленческой модели перестройки Арбатов просто не мог. И он фальшивит, видимо, полагая, что некому схватить его за руку.
Вспоминается эпизод трудного для академика времени. Кажется, на июньском Пленуме Юра кинулся ко мне, как к родному. "Знаешь, - сказал он, - несколько членов ЦК, секретари обкомов и министры, подошли и поздравили меня со статьей "Маркс современен всегда". Видимо, думают, что ее написал я". Забавное недоразумение состояло в том, что это была моя статья. В 1983 году "Коммунист" публиковал серию материалов, посвященных 100-летию со дня кончины Маркса, которую открывала статья Андропова. Моя работа была напечатана в № 7. Она получила благоприятный отклик, причем брежневская бюрократическая инерция мышления автоматически приписала ее академику. А тот увидел в этом курьезе для себя некое подобие "оттепели"...
Арбатов утверждает, что инициатива восстановления "нормальных рабочих отношений" исходила-де от Андропова: в мае 1983 года поздравил с 60-летием, в июле или начале августа просил позвонить... Между тем ситуация выглядела отнюдь не так розово, как желалось бы мемуаристу. Те, кто работал на пятом этаже, говорили, что академик, пользуясь удостоверением члена ЦК, много раз проникал в приемную Генерального, где он, естественно, со всеми был знаком, и просиживал там долгие часы. Невероятных усилий ему стоило обратить на себя внимание. Я уже писал, что Андропов слыл добряком. Он не мог восстановить дружбу с Арбатовым не потому, что мешали сплетники, пусть и высокопоставленные, и не потому, что тот вместе с Бовиным хвастал былой близостью с Юрием Владимировичем, а потому, что расходился с этим человеком по фундаментальным мотивам. Так, в том же мае, когда готовился материал для выступления Генсека на июньском Пленуме, его помощник А. М. Александров-Агентов с осуждением упомянул при мне "конвергенционистские" настроения Арбатова. Чиновник этого ранга, профессиональный дипломат, не мог бы позволить себе подобное, не будь он уверен в том, что так же думает Генсек. Александров, много и тесно общавшийся с академиком, скорее всего высказывал не личное мнение, а мнение, утвердившееся в руководстве. Не в чьих-то наветах или же чьем-то хвастовстве тут дело. Дело в различных, возможно, несовместимых политических позициях, и Арбатову это не скрыть. Кстати, и неожиданная откровенность Андропова со мной по поводу политического и морального облика человека, который был ему много лет известен и, может быть, дорог, тоже о чем-то свидетельствует. В собеседнике Андропов видел единомышленника, чем и отличал его от своего бывшего сотрудника.

Картина десятая. В последний раз я разговаривал с Арбатовым, кажется, в 1984 году. Шел очередной Пленум ЦК. В перерыве я встретил его в буфете и поздоровался. Реакция была "нештатная". Академик всем своим видом выказывал, что имеет ко мне претензии, но ничего толком не вымолвил. Мы разошлись, как в море корабли...
Вот почти все, что можно сказать о моем общении с нашим американистом номер один. Читатель скажет, что я напрасно об этом писал, расходуя бумагу и время, и будет близок к истине. Но это нельзя было не сделать с тем, чтобы показать, что ни сколько-нибудь постоянных отношений, ни споров, ни конфликтов между нами не было. Однажды я опубликовал статью его сына, А. Г. Арбатова, специалиста по вооружениям и разоружению, другую - не успел. Вот и вся любовь... Так в чем корень зла? А в том, что мы совершенно разные люди и Арбатову-отцу очень нужно, чтобы в это изменчивое, близкое к смуте время я продолжал молчать.

ПОДЕЛЮСЬ НЕКОТОРЫМИ СВОИМИ НАБЛЮДЕНИЯМИ. В последние годы немало сделано для показа виновности тех или иных деятелей в наших просчетах и провалах. Сталин-Хрущев-Брежнев - традиционная цепочка. Прибавляется еще Черненко. С оглядкой упоминается Андропов. Речь идет, как правило, об ответственности "первых" лиц и их сановной свиты, но недостаточно затрагивается сонм советников. Я пишу об этом потому, что после Сталина, который при всех его подлинных и приписанных ему пороках не уступал в интеллектуальном отношении своему окружению, началась другая кадровая эпоха. Сталин был профессиональный революционер, Хрущев - аппаратный выдвиженец; Сталин был марксист-самоучка, Хрущев - утопист-недоучка и т. д. Двигаясь в этом направлении, мы дошли, наконец, до избрания Генсеком чистого канцеляриста Черненко, человека, должно быть, порядочного, но не обладавшего ни глубокими познаниями, ни ораторскими данными, ни организаторской хваткой. Функционера по сути без профессии, что и поныне все еще наблюдается среди партийных работников.
Характерно, что после Сталина высшие руководители, как правило, перестали самостоятельно готовить свои выступления. Была введена практика коллективного написания для них речей, докладов, статей, даже книг. Помимо вставных челюстей, пошли в ход вставные мозги. Эту роль стали выполнять многочисленные помощники, консультанты, референты, находившиеся в весьма неординарном положении. С одной стороны, близость к "верху" и то, что их мысли и есть его мысли, доставляли в некотором смысле привилегированное положение и почет, с другой стороны, эта категория работников, подбиравшаяся по большей части в научной и журналистской среде, должна была мириться с отчуждением своей духовной деятельности и обезличкой, распрощаться с индивидуальным творческим самоутверждением ради дутого авторитета "шефа". Увы, многим и теперь нравится подписывать тексты, сочиненные другими. Ими оказываются партийные секретари разных уровней и министры, академики и директора, все, от кого так или иначе зависят квалифицированные, литературно одаренные люди. Этот интеллектуальный паразитизм был одним из развращающих факторов застоя. И он же таил в себе возможность непредсказуемых переакцентировок в политике.
Не отличались изысканностью и нравы в среде самих пишущих. Правда, среди них попадались романтики, полагавшие, что, выступая под фамилией, скажем, члена Политбюро, они вершат чуть ли не историческое дело. Когда таких оказывалось несколько, на короткое время складывалась творческая товарищеская атмосфера. Появлялось даже нечто вроде вдохновения, ибо все понимали: более эффективного способа "пробить" на страну свежую мысль просто нет. Однако многие из находок таких энтузиастов нивелировались пропускающими "инстанциями" (замзав, зав, помощник и т. п.), многое не устраивало, бывало просто не понято зачастую малограмотными заказчиками. В зависимости от близости к начальству кому-то из обезличенных исполнителей приходилось "пахать", создавая основной текст, а кто-то ограничивался лишь добавлением пары кудреватых "афоризмов". Как и везде, здесь отслаивались молчаливые трудяги и говорливые захребетники. Кто-то при этом рос профессионально, приобретая политический, публицистический, редакторский опыт, кто-то, наоборот, опускался. Совсем бездарные люди в эту среду попасть не могли. Но оказывались в ней и такие, кто, обрастая жирком, привыкал выезжать на коньке, как любили говорить, "коллективного творчества". Те, что понахальнее, старались выделиться во время застолий, особенно если приезжали секретари ЦК, блеснуть остроумием, посмешить или пустить пыль в глаза эрудицией. Некоторые и вовсе отучались писать, держась на плаву информированностью и обволакивающим общением. Кое от кого было даже неприлично ожидать черновой литераторской работы. Они выступали в роли своего рода "камертонов мудрости", если хотите, озонаторов. Помню, году в 1968-м во время одного из загородных сидений несколько раз к нам приезжал академик, собиравший вокруг себя кружок почтительных слушателей и посвящавший их в подробности лечения собственной печени гомеопатическими средствами. На следующий год пришлось общаться с другим академиком, который хватал вас за пуговицу и начинал бесконечно долго рассказывать, как плохо вели себя троцкисты в начале 20-х годов. Правда, это были старики, уже выбракованные из политики, но без них каша тоже не варилась. Разумеется, надо всем доминировали те, кто ничего особенного не делал, но все "озарял"... Именно в эту категорию неусыпным рептильным бдением и пробился Арбатов.
О чем я забыл сказать, так это о том, что внутриаппаратное продвижение участников сего многоцветного процесса обычно мало зависело от их индивидуальной работоспособности, находчивости, стиля. "Они сидят на дачах, пишут, а потом выходят нам в начальники", - говаривали рядовые аппаратчики. Но все было гораздо сложнее. Лучшим пишущим не так уж и везло. Сказывался общий морально-психологический климат, при котором надо было уметь не дать себя в обиду, не позволить вогнать в комплекс неполноценности, лишить куража. Я много раз наблюдал топтание мастеров нахрапа на чужом самолюбии, что облегчалось отсутствием четких критериев оценки выполняемой работы, причем топтались, как правило, те, что эту работу делать не умел или ленился, но безнаказанно пользовался попустительством или доверенностью свыше. Это бывала даже не творческая конкуренция, а издевательская проработка более скромных и менее вертких, и она оставляла тяжелый осадок. Очевидно, тут было раздолье для интриганов. Но и их "труды" окупались не всегда.
Мой рассказ был бы неполон, если бы я не написал и о том, что загородные бригады, которые посещало начальство, а тем более завидовская "команда" служили своеобразным кадровым фильтром. Здесь в непринужденной, а то и хмельной обстановке обсуждались вопросы выдвижения, смещения, перемещения, повышения и понижения, словом, расстановки лиц в номенклатуре. Вопросы эти частенько предрешали люди, не имевшие вовсе никакого отношения к соответствующему участку работы. Если в этот безответственный механизм попадал непроверенный слух или домысел, вирус клеветы, опровергнуть ее было некому. Клевета резонировала в сторону "первого" лица, что определяло многие судьбы порой навсегда. Трудно назвать такое ошибкой. Налицо была порочность, которой пользовались кремлевские коверные шаркуны. К выдающимся среди них следует причислить и нашего академика. "Трагедия деспотической, тоталитарной диктатуры состоит в том, что она оставляет после себя выжженную землю, - отмечает он. - Одно из самых дорогостоящих для общества и самых долговременных ее проявлений - то, что она перекрывает путь наиболее способным и талантливым, либо физически уничтожая их, либо создавая условия, при которых они отсеиваются, а растут, выдвигаются посредственности, беспринципные ловкачи" (№ 9. С. 203). Я с удовольствием прочел эти строки как потому, что увидел в них соответствие собственным мыслям, так и потому, что Арбатов невольно набросал здесь штрихи своего автопортрета. Было бы наивно недооценивать роль подобных ему "шептунов" в кадровой селекции в условиях отключаемости Брежнева от действительности. Не потому ли наша обширная и всегда богатая самобытными личностями страна страдает сейчас от дефицита компетентных и бескорыстных потенциальных лидеров, что их-то и отторгал тот самый "бомонд", в котором Арбатов три десятилетия чувствовал себя, как рыба в воде? Странно и пугающе выглядит в этом контексте принятая им поза "непричастности". Надо кончать с этим распоясавшимся зловещим притворством и подвести итог по существу.

ПОПАВ В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПАРТАППАРАТ из науки, я был озадачен тремя вещами: низким уровнем профессионального общения; бедностью внеслужебных интересов (футбол, хоккей, домино, шахматы, редко театр); глухой политической борьбой. Первое проявлялось в том, что партработники верхнего эшелона общались между собой на языке газетных передовиц. Рассуждения о научном подходе при определении тактики и стратегии, особенно частые на волне критики хрущевского субъективизма, повисали в воздухе. Опыт местных парторганизаций практически не обобщался и не распространялся. Что касается второго моего замечания, то я совсем не хочу утверждать, что все цековцы были забойщиками "козла". Разговоры о футболе и хоккее служили принятой формой светского общения, позволяли пристойно уходить от деликатных и каверзных тем. Имелся тут еще один аспект. В аппарате знали, что Брежнев любит хоккей и "болеет" то ли за ЦСКА, то ли за "Спартак". Поэтому среди карьеристов увеличилось число всяких болельщиков. Будущий "архитектор перестройки" А. Н. Яковлев, фактически возглавлявший до весны 1973 года Отдел пропаганды ЦК, и тот, чтобы быть замеченным, ездил на матчи в дни "высоких" посещений и тоже "болел"...
Самое, однако, значительное, требующее повышенного внимания связано с интенсивной напряженностью во взаимоотношениях разных отделов. Между ними некоей пунктирной линией обозначалась условная граница между "либерализмом" и "консерватизмом". "А там все мальчики румяные да "левые", а в глазах у них Тольятти и Торез и здоровый сексуальный интерес", - это пелось о молодой поросли международных отделов ЦК и примыкавших к ним академических институтов. Они изображались богемной молвой как цитадели прогресса, открытости всему передовому, образованности, культуры и лояльности - в противовес отделам, ведавшим внутриполитическими вопросами, - "этой серой пропаганде", заскорузлой науке, хранителям традиций - "орговикам" и пр., которые, наоборот, представлялись бастионами догматизма. Были ли у всего этого серьезные причины и основания? Несомненно! Если уж А. Н. Яковлев, этот бывший "добрый человек из Политбюро", в конце 60-х годов с упоением рассказывал эпизоды из жизни Сталина, то что можно говорить о С. П. Трапезникове, который не переставал мыслить в ржавых догматических алгоритмах 40-50-х годов.
Но положение - и это подтвердили раскрывшие многое 80-е годы - было не столь элементарно простым. И пропаганда, и наука, и Оргпартотдел не только не "серели", а, наоборот, обновлялись. Там оставалось все меньше людей, которые не отличали марксизм от его сталинской интерпретации. Аппаратные старики ворчали: "Детей берут". И что-то в этом роде происходило. В отделах появлялись представители поколения 30-х, которые изучали Маркса по Марксу и Ленина по Ленину, а не по "Краткому курсу", упорно ища пути и формы творческого соединения раздогматизированного ленинского учения с жизнью. В этом смысле во второй половине 60-х - начале 70-х годов наблюдался относительный подъем, но его вскоре придавили "прорабы" культа Брежнева.
При ближайшем рассмотрении на поверку выходило, что как в партии в целом, так и в партаппарате, включая ЦК, наряду с коммунистами было напихано немало карьерных "партбилетчиков". Те и другие попадались и среди международников, и среди "внутренников". "Партбилетчикам", вообще говоря, было все равно, на какую карту ставить - на "пикового" Сталина или на "бубнового" Хрущева, на осмотрительного Пальмиро или на дерзкого Фиделя. Их заботил личный успех. Однако в жизни, естественно, происходила, как сказал бы Дарвин, дивергенция признаков, и в разных сферах деятельности выделялись свои типажи. Многие международники тяготели к необязывающей социал-демократической доктрине, к парламентским порядкам, к западноевропейской или же североамериканской модели потребления. Попадались и такие, кто почти не мог жить в родной стране, чувствовал себя дома лишь за границей, и в этом ключе воспитывал своих детей. Для них возня с коммунистами, повстанцами, разного рода "леваками" представлялась совершенно пустым занятием. Любую подвижку в национально-освободительном движении они рассматривали как блажь, повод поссорить "белых людей" и поступали соответствующим образом. К внутренним проблемам они относились с изящным легкомыслием, но не отказывались выступать и здесь "копенгагенами", хотя и не видали живьем ни доярки, ни сталевара. Размытость критериев при приеме в КПСС, утрата представлений о коммунистической этике, беспринципное всепрощенчество - все это разрыхляло партию, в которой задолго до "перестройки" образовалось несколько порой взаимоисключающих, но не размежевывающихся течений. Правооппортунистические тенденции серьезные аналитики связывают с отказом от большевизма, изменением еще при Сталине названия партии (октябрь 1952), с деятельностью Берии, Маленкова, Микояна и, частично, Хрущева. Левое крыло включало в себя многих разочаровавшихся сталинистов, коммунистов-романтиков, но не только их. Однако в качестве ортодоксально ленинского, несмотря на усилия честных и образованных партийцев, оно так окончательно и не сформировалось. В КПСС давно в зародыше была не одна партия. Отсюда тот питательный бульон, в котором легко заводятся арбатовы. Отсюда и противостояние прогрессивных народно-патриотических и маскируемых под "цивилизацию", питающих презрение к соотечественникам элитарно-прокапиталистических сил.

ЗАМЕТКИ АКАДЕМИКА СОСТАВЛЕНЫ УМЕЛО. Он вроде бы и вольничает, и ставит вопросы "на попа", и диалектически сопоставляет плюсы и минусы, но у него действует не Ее Величество История, а некое ординарное прагматическое существование, процеженное сквозь сито тусклого авторского восприятия. В результате получается благостная кашица, в которой кое-где попадаются камешки.
Например, говоря о том, как нелегко "назвать высшие точки, моменты торжества прогресса в послесталинской истории нашего общества" (№ 10. С. 197), Арбатов пытается выяснить причины перелома к худшему в развитии экономики. Главную из них он видит "в том, что к радикальным переменам не были готовы ни руководство, ни значительная часть народа (опять виноват народ!? - Авт.). Административно-командная система породила особый склад экономического и управленческого мышления, коренящийся в эпохе "военного коммунизма" (велико, однако, влияние 1918-1920 годов! - Авт.). Такие "чуждые социализму" категории, как рынок или признание множественности форм собственности, долгое время воспринимались враждебно" (№ 10. С. 197). Думаю, что все это не объяснение случившегося, а увертка от него.
Как ни странно, но страстные обличители Сталина (и Арбатов в их первых рядах) не упоминают его стратегический просчет послевоенной поры, за который (не выправив этот просчет) они тоже несут ответственность. Как "догматический сталинист" считаю своим долгом напомнить Георгию Аркадьевичу и его единоверцам об этом факте и последствиях оного.
Речь идет о том, что Сталин переоценил влияние на перспективу распада единого мирового рынка на два - капиталистический и социалистический - и сделал вывод, "что сфера приложения сил главных капиталистических стран (США, Англия, Франция) к мировым ресурсам будет не расширяться, а сокращаться, что условия мирового рынка сбыта для этих стран будут ухудшаться, а недогрузка предприятий в этих странах будет увеличиваться". В развитие этого вывода Сталин "отменил" два теоретических положения - собственный тезис об относительной стабильности рынков в период общего кризиса капитализма и тезис Ленина о том, что, несмотря на загнивание, "в целом капитализм растет неизмеримо быстрее, чем прежде". Так из поля зрения коммунистов выпало основное, за счет чего капитализм сумел оправиться и добился видимого процветания, - современная научно-техническая революция. Можно при всеобщем дефиците и падении производства миллиард раз просклонять слово "рынок", но, как и от слова "халва", сколько его ни произноси, во рту сладко не будет. Вы можете сколько угодно множить формы собственности, приватизировать, дробить и мельчить, арендовать, акционировать, комбинировать ее, но это только подвинет страну вспять. Ибо велением времени является научно-технический прогресс, экологизированная вторая индустриализация, на нее же мелким атомизированным хозяйством не выйти.
Нельзя сказать, что в партии были совсем уж глупы и не понимали, куда и как двигаться. В июле 1955 года состоялся Пленум ЦК КПСС, на котором этот вопрос был поставлен впервые с довоенного времени. Но делового продолжения разговор не получил. И теперь СССР (не меняю название государства, поскольку статья писалась до беловежской сделки. - Авт.) хозяйствует при 40% тяжелого физического и неквалифицированного ручного труда в промышленности, при 60% его - в строительстве, при 75-80% - в сельском хозяйстве. При таких предпосылках почему-то полюбившаяся части парламентариев частная собственность может дать лишь мощный откат страны в XIX век.
Арбатов явно скромничает, умалчивая о том, как он, человек, которому однокашники по МГИМО прочили максимум амплуа администратора филармонии (будущий академик руководил самодеятельным джазом), журналист-международник средней руки, оттеснив многих знающих специалистов, пробился в монопольные советники высшего руководства по всем, в том числе идеологическим и внутриэкономическим вопросам. Арбатову не скрыть, что примитивная ставка на распродажу нефти и газа из казавшихся бездонными тюменских месторождений делалась и с его подачи. Уделял академик внимание и вопросам научно-технического прогресса. Его и Н. Н. Иноземцева влияние чувствуется в бессистемных судорожных закупках в 70-х годах иностранного оборудования. Были угроблены многие миллиарды на технику и технологию предыдущих поколений. Не думали, как они впишутся в отечественный производственный процесс, не учли особенности и сроки их освоения нашей промышленностью. Совершалось это тогда, когда оригинальная инженерная, конструкторская, изобретательская мысль страны стонала от невостребованности, отчаянно взывала о помощи, многие же академические и отраслевые НИИ и КБ изнывали от безделья. Нас постепенно приучили получать собственные новшества за большие деньги из-за рубежа, обрекая на хроническое отставание, подготавливая жить в мире с протянутой рукой. Академики-международники внесли сюда свой весомый вклад.
Возможно, я плохо информирован, но Арбатов и его институт не занимались своим первейшим прямым делом. Наряду с прочим они были призваны систематически отслеживать лучшие модели технологии и организации производства в США и Канаде и снабжать Совмин, Госплан, другие хозяйственные органы соответствующей добротной информацией. Задача напрашивалась сама собой, ее формулировали американцы, добросовестно сигнализировавшие о технологическом отставании Советского Союза. Арбатов занимал такое положение "у ноги", что к его дельному мнению не могли не прислушаться. Так почему он не использовал эту возможность? Не понимал, что "экономист всегда должен смотреть вперед, в сторону прогресса техники..."? "...Иначе, - подчеркивал Ленин, - он немедленно окажется отставшим, ибо кто не хочет смотреть вперед, тот поворачивается к истории задом: середины тут нет и быть не может". Или были какие-то иные причины?
Автор "Из недавнего прошлого" не обходит эту тему. После XXIV съезда КПСС (1971), когда было признано, что исчерпаны экстенсивные факторы роста и надо переходить к интенсивным, пишет он, принималось решение провести специальный Пленум ЦК по проблемам научно-технической революции. Однако допускает труднообъяснимую неточность. Пленум с такой повесткой дня готовился задолго до этого. Лично я привлекался к работе над его материалами летом 1968 года, то есть тремя годами раньше XXIV съезда. Задание давал тогдашний секретарь ЦК по промышленности М. С. Соломенцев, связь поддерживалась через заведующего Отделом машиностроения В. С. Фролова. Историки должны документально разобраться, по какой причине этот замысел положили под сукно. Они вряд ли заинтересуются тем, почему Арбатов упоминает более позднюю дату, так же как почему он называет мартовский (1965) Пленум ЦК майским (№ 10. С. 206). Однако для меня это важно. Видимо, мемуарист не очень-то заботится об истине, ставя перед собой некую сверхзадачу, и к этому стоит присмотреться.
Впрочем, академик почти раскрывает свой секрет. "И я, и многие мои коллеги в конце 70-х - начале 80-х годов думали, - пишет Арбатов, - что западносибирская нефть спасла нашу экономику. А потом начали приходить к выводу, что одновременно это богатство позволило руководству потерять непростительно много времени, откладывая давно назревшие реформы" (№ 10. С. 198). Так вот в чем дело! В случае с задержкой Пленума не обошлось без рецептов, извините за выражение, "науки" поберечь капиталовложения на техническую модернизацию и перевооружение производства ("Экономика должна быть экономной") и разжиться валютой на конъюнктуре нефтяного рынка. Благо это неплохо сочеталось с узко понимаемой политикой разрядки. Мы со всех ног ринулись выручать Запад в условиях подлинного или мнимого энергетического кризиса. Какая близорукая, ущербная позиция! Арбатов, конечно, прав, когда заявляет, что раньше у нас была возможность провести необходимые преобразования "с позиции силы". Он только не признается, что рекомендации академической хунты руководству страны довели ее до такого состояния, что преобразования реальны лишь "с позиции слабости", то есть, возможно, капитуляции перед монополистическим капитализмом. Валюта не пошла впрок, да и кто скажет, как она расходовалась? Что же ты не пишешь о своей ошибке и своей вине, академик? Или ты этого хотел?.. Почему не сознаешься в собственной стратегической беспомощности?

КАКОЙ-ТО, ХОТЯ И НЕЯРКИЙ СВЕТ на эти темные пятна современности проливают труды коллектива, руководимого Арбатовым. Так, в 1980 году выходит книга "США: организация государственных программ", в которой обобщается колоссальный научно-управленческий опыт ведущей империалистической державы. Было бы по-ленински мудро повернуть исследование в сторону применения этого опыта в деле совершенствования социалистической общественной системы, адаптации его в наших условиях. Ибо многое из того, что положено в основу регулирования экономических и социальных процессов в американском обществе, разрабатывалось еще до "нового курса" Рузвельта в Советском Союзе. Однако Арбатов, скорее всего скептически относившийся к самому замыслу работы, предпочел другой подход. В своем четырехстраничном предисловии он стал с пафосом доказывать, что, несмотря ни на что, у американцев-де все равно ничего не получается. "Применение современных форм управления государственными программами приходит в постоянный конфликт с практикой государственного хозяйствования в США, с самой сущностью государственно-монополистического капитализма, - писал академик в заключение и приводил могучее доказательство: "Чем дальше империализм заходит в своих попытках приспособиться к обстановке, - указывал Л. И. Брежнев, - тем глубже становятся его внутренние социально-экономические антагонизмы". Многочисленные свидетельства этому, - поддакивал Арбатов, - содержит и данная книга". Короче: чему можно поучиться в стране, где негров все так же линчуют?..
Другой, не менее показательный пример являет арбатовское предисловие (оно почти шестистраничное!) к коллективной монографии "Американский капитализм в 80-е годы. Закономерности и тенденции развития экономики" (М., 1986). На этот раз академик не оставляет камня на камне от неоконсервативной экономической политики американской администрации, или "рейганомики". Спросите его теперь, в 1991 году, является ли он сторонником перехода нашей страны к рынку, и вы, несомненно, получите восторженно-утвердительный ответ. Но вот что писал Арбатов всего пять лет назад применительно к США. Суть "рейганомики", на его просвещенный взгляд, - "это, так сказать, чистой воды "социальный дарвинизм", предоставление неограниченной свободы рыночным силам в надежде на то, что они решат все проблемы, что сильные выживут, слабые погибнут, что роль государства в экономике будет снижаться (чем не шаталинские "500 дней"! - Авт.). Нас в данном случае интересуют не моральные установки, лежащие в основе идеологии и политики богатых, для богатых, проводимой самими богатыми, - в стиле благородной объективности продолжал академик, - а их практическая осуществимость. И здесь даже краткий опыт первых лет правления неоконсерваторов оказался показательным. Он продемонстрировал нежизненность их принципов, и, как и следовало ожидать, осуществить их на практике оказалось невозможно". Цена этого "вывода" (или, точнее, попадания пальцем в небо) в отношении Соединенных Штатов известна. Однако переход после всего сказанного на рельсы "социального дарвинизма" в собственном Отечестве - это уже слишком. Грубо говоря, наука тут и не ночевала.
Эти и другие нелюбезности посещают меня с тем большим основанием, что в мемуарах Арбатова нет по сути ни слова о социализме и коммунизме. Правда, брежневские труды, в которых о том и о другом говорится довольно много, написаны (по былым утверждениям самого "заавтора") главным образом Бовиным и еще, должно быть. Загладиным. Но все же Арбатов принадлежит к куусиненовско-хрущевской когорте, и это вновь заставляет размышлять.
Мне недосуг изучать, по-видимому, скудное арбатовское наследие. Биографом Георгия Аркадьевича я быть не собираюсь, но хочу отметить, что его поколение цековцев имеет прямое отношение к составлению третьей, утопической Программы КПСС, обещавшей народу коммунизм через двадцать лет. На мой взгляд, проявленное при этом усердие не по разуму объективно сработало как глубоко эшелонированная антикоммунистическая акция. Я был аспирантом, когда в газетах появился этот проект. Но уже тогдашней моей теоретической подготовки хватало, чтобы понять: перед нами крупномасштабный, ставящий партию в трагическое положение политический блеф; выполнить данные обещания КПСС не сможет.

Это отнюдь не означает, что я утратил уверенность в коммунистической перспективе. Ее неизбежность коренится в технологии крупно-индустриального капиталистического производства, и с этим не сладить ни Р. Рейгану, ни "опровергающему" самого Маркса А. С. Ципко. Кстати, этот "марксоед" считает меня единственным последовательным приверженцем коммунизма, сохранившимся еще, вопреки законам естества, красным мамонтом. Это льстит самолюбию, но наш Герострат не прав. Взгляды, подобные моим, разделяют миллионы людей, лишенных, в силу капризов как никогда централизованной гласности, возможности выражать свое мнение в массовой печати. Многие представители когда-то гордого научного коммунизма, демонстрируя робкий почерк своей мысли, сейчас попрятались в кусты или перекрасились в "политологи". Но это не страшно. История, сплошь состоящая из конъюнктур, с конъюнктурой не считается, развитие же производительных сил делает и сделает свое.
Не буду упрощать: восприятие Программы 1961 года носило сложный, противоречивый характер. Даже я, при всем своем скептицизме, начинал порой убеждать себя в том, что ее составители - несомненно компетентные люди, а за ними стоят целые научно-исследовательские институты, представившие обоснованные расчеты. Кстати, о расчетах в Программе я расспрашивал еще в 60-х годах бывшего помощника Хрущева, Г. Т. Шуйского, с которым вместе работал. "А что, - сказал Григорий Трофимович, - везде стояли визы - академики, доктора, профессора..." Большего я от него не добился. Много позже Ф. М. Бурлацкий говорил мне, что на дачу, где он участвовал в работе над Программой, пришла, дескать, сброшюрованная бумага, в которой намечались числовые параметры начала 80-х годов, с собственноручной резолюцией Хрущева учесть. Как оно было на самом деле, разберутся и без меня. Я же должен покаяться. Уговаривая себя, участвовал-таки в пропаганде идейного содержания этого по-своему яркого документа и в то же время не переставал думать о замене его другим. Все время в голову возвращалась фраза из "Скупого рыцаря": "...Он грязь елеем царским напоит...". Мы и в самом деле постарались беззаботно промотать колоссальный духовный, нравственно-цивилизующий "капитал" коммунистических идеалов, не подкрепив его ни научной организацией труда, ни целенаправленным формированием стойких коллективистских форм социального общежития, ни созданием здоровой атмосферы честного трудового равенства. В том, что сейчас эти идеалы втаптывают в грязь, что на глазах пухнет зоологический индивидуализм и пещерный антикоммунизм, нет ничего сверхъестественного. Капээсэсовцы сами подвели себя. Дело коммунистов не проиграно, но возврат ими многих утраченных позиций и их расширение потребует времени и сил, огромной выдержки, творческого полета и политического реализма.
Арбатов лжет, заявляя, что Андропов-де не замышлял никаких идеологических новаций. Уже то, что он восстановил в политическом обиходе трезвую формулу "социалистическое строительство в СССР", показав его незавершенность, что дал толчок пересмотру хрущевской Программы (к чему я, при всех своих слабых возможностях, стремился двадцать лет), свидетельствует о Юрии Владимировиче как о коммунисте-радикале. Почему в том же направлении не действовал Георгий Аркадьевич? Андропов открыто заявил, что некоторые положения Программы "не в полной мере выдержали проверку временем, так как в них были элементы отрыва от реальности, забегания вперед, неоправданной детализации". Высказывался ли об этом в своих записках "наверх" Арбатов? А ведь речь шла не о ценах на энергоносители, не о новой постановке "Бориса Годунова", а о судьбе дела Ленина, народа и его державы. Возможно, о "драматических переменах в идеологической сфере" академик повествует в некотором ином смысле, к примеру, в смысле отказа от традиций Просвещения, от диалектико-материалистического, социалистического и коммунистического мировоззрения, что теперь наблюдается довольно часто. Но тогда надо не темнить, а выражаться четко. В конце концов плодотворно работать, успешно двигаться вперед можно, только если знаешь, кто есть кто в этом обществе.

ЧИТАТЕЛЬ И БЕЗ МЕНЯ ПОНЯЛ, что Арбатов в 50-80-е годы выступал в роли начальственного прилипалы. Он с энтузиазмом воздвигал один за другим монументы величайших миротворцев всех времен и народов. Сначала это был Хрущев, потом Брежнев. Не вышло, не по вине Георгия Аркадьевича, с Андроповым. Возможно, получилось бы с Черненко, будь тот здоров и протяни еще несколько лет. Получается нынче... Арбатов умеет работать с отборным человеческим материалом, пусть и разным. Воскресни вдруг Сталин - академик и тут не растерялся бы. Авось и проскочил бы очередной "междулизень" (это называется на арбатовском языке борьбой за "душу" или за "ухо" очередного "вождя"), тем более, что накопил огромный опыт - положительный и отрицательный. Что Арбатов никогда не тушуется, свидетельствует новейшая печать. По сообщениям "Независимой газеты" и "Молнии", он числится уже в ельцинской "команде". Все это делает его образчиком современной мутации описанных еще Щедриным (1886) "пестрых людей". "Жизнь их представляет перепутанную, бессвязную и не согретую внутренним смыслом театральную пьесу, содержание которой исключительно исчерпывается переодеванием, - отмечал писатель. - Всем они в течение своей жизни были: и поборниками ежовой рукавицы, и либералами, и западниками, и народниками, даже "сицилистами", как теперь говорят. Но нигде не оставили ни скрупула своей души, потому что оставить было нечего. Все их искусство всегда состояло в том, чтобы выждать потребный момент и как можно проворнее переодеться и загримироваться". Проворства Арбатову не занимать, краткие же досадные сбои в его фаворе объяснимы другими причинами. Таковы эти "мужи науки", среди которых классическими "пестрыми людьми" были покойные "философы" М. Б. Митин и П. Н. Федосеев, и число их растет.
Читая охотничьи рассказы Арбатова о встречах с "великими", все время ловишь себя на мысли о том, когда же он был искренен - при их жизни или после их смерти. Еще памятны писания академика и его друзей в связи с брежневскими юбилеями. Мне приходилось пропускать в печать некоторые из подобных дежурных текстов, и от них буквально тошнило. Не забыл я также статью умного и циничного публициста, который подхалимски играл словами "генерал" и "Генеральный". Если уж Арбатов и уличает Брежнева в мещанстве, - и тут он не ошибается, - почему бы не прощупать и другую сторону - то, как наша просвещенная пресса, как ученые и деятели культуры поощряли это самое мещанство в Леониде Ильиче, как он сам, все больше подчиняясь союзу лести и склероза, переставал ощущать себя обычным человеком и уже тонировал свой корпус под бронзу.
Брежнев был ординарен, но не глуп. В декабре 1975 года он позвонил Зимянину, работавшему тогда главным редактором "Правды", и пожаловался на жизнь: "Устал. Чувствую себя плохо. Нахожусь в прострации. А ко мне все лезут, чего-то хотят, и нет выхода". Видимо, подобие выхода, а вернее - разрядки ему давала вся эта мишура с регалиями, бовинскими томами "Ленинским курсом", многочисленными сборниками, мнимым писательством. Он не очень-то замечал, что спектакль устраивается не для него самого и вовсе не для страны, а выгоден плотно окружавшей его кучке творцов "археократии". Ведь культ не создается для себя одной личностью. И упрочивается он всегда заинтересованным окружением. Арбатову себя из этого окружения, увы, не исключить. Арбатов такая же его принадлежность, как, скажем, Чурбанов. Но это уже не наши проблемы.

НАПИСАВ НЕМАЛО СТРАНИЦ, я не сказал еще, вероятно, главного. У читателя может сложиться впечатление, что Арбатов - обычный ловкий приспособленец и безыдейный тип. Я так не считаю. Его приспособительные качества, на кого бы, любимого, они ни были направлены, несут в себе нечто общее. Это трудно выявить, но выявить возможно. Помимо наших, уже описанных "междусобойчиков" я наблюдал Юру в комиссиях по иностранным делам Верховного Совета СССР, на переговорах с зарубежными делегациями. Он держался уверенно и достойно, выглядел уравновешенным знающим собеседником. Арбатов не оглушал партнеров красноречием, броскими эпитетами, избегал прямой полемики. Более того, он как бы исходил из презумпции полного доверия противной стороне при известной критичности, даже скептицизме по отношению к своим. Многим это не могло не нравиться. Прямодушные партийные работники, министры, военные буквально влюблялись. Особенно поддавались академическому обаянию доверчивые провинциалы. Но тут-то и крылся искус. Арбатов неизменно выказывал себя как западник. Он (по крайней мере, при мне) никогда не считал необходимым и возможным говорить о желательности совершенствования социалистической общественной системы. Ее Арбатов, видимо, считал бесперспективной по определению. Автор докторской диссертации о "силе примера социализма" предпочитал рассуждать о силе примера капитализма, и это у него неплохо получалось. Ничего нет удивительного в том, что академик уже в наши дни голосовал в парламенте за исключение из названия Советского Союза слова "Социалистических". К этому вел весь его извилистый путь.
И еще одно. В конце 70-х - начале 80-х годов мне по парламентской линии пришлось немало заниматься проблемами разоружения и прав человека. У всех на устах была теперь старательно замалчиваемая, но не переставшая быть чудовищно опасной СОИ. Арбатов, о чем я ранее догадывался, а теперь убедился воочию, все время строил дело так, чтобы подыгрывать американцам. Вел он себя не грубо, но настойчиво. То был период бесконечных цифровых сопоставлений боевой мощи великих держав, и Георгий Аркадьевич неизменно давил на то, чтобы сообщать партнерам как можно больше информации о Советских Вооруженных Силах и их технической освещенности, буквально вымогал у генералов их секреты. Я вынес из этого переговорного процесса впечатление, что академик является не столько энтузиастом взаимного разоружения сторон, их равной безопасности, сколько специализируется на одностороннем разоружении Советского Союза. Причислять меня, человека, хорошо запомнившего ужасы войны и "прелести" вражеской оккупации и никогда не домогавшегося воинских званий, к "ястребам" не менее нелепо, чем объявлять "догматическим сталинистом". Но, убежден, социалистическая перестройка не состоится (не состоялась! - Авт.) при внутренней неустойчивости государства, уязвимости его границ и слабости армии. Если кто-то утверждает обратное, он патриот другого Отечества. Этим я ничего не утверждаю, а только делюсь с читателем своими сомнениями, которые выражают и другие.
Что сказать о чепухе, выплеснутой по моему адресу Арбатовым? Она выдержана в манере Фомы Фомича Опискина из села Степанчиково, ревнивой профессиональной приживалки. Мне не требовалось да и странно было бы на немощи Черненко делать карьеру прежде всего потому, что она уже состоялась. Академик делает выпад в этом роде, по-видимому, потому, что его собственное влияние держалось на немощи Брежнева. "Черненко, не знаю уж почему, безгранично ему верил, - пишет обо мне Арбатов, - считал его самым выдающимся идеологом и теоретиком, постоянно держал около себя" (№ 10. С. 221). Я благодарен Георгию Аркадьевичу за признание им своей неначитанности и за специфический полукомплимент, но для меня это новая информация. Черненко мне о своем отношении не говорил, да и встречался я с ним всего несколько раз. Арбатов, почти два десятилетия щебетавший из брежневского гнезда, знал Черненко много раньше и значительно лучше, чем я. Это тем более верно, что с заболеванием Брежнева в середине 70-х годов связь с ним даже членов Политбюро осуществлялась через Константина Устиновича. Я познакомился с Черненко в 1978 году, когда изменялась обложка "Коммуниста" и новый макет требовалось согласовать с Генсеком (был такой порядок). Дважды присутствовал в кабинете Черненко на коллективной читке и проходке проекта его доклада на июньском (1983) Пленуме ЦК. Дважды заходил к нему, уже сильно недомогавшему, на 3-5 минут весной 1984 года по делам Программной комиссии. Вот и все. В те годы у меня были частые зарубежные поездки, огромная занятость. Так что "постоянно держал около себя" - это более арбатовская фантазия, выдающая собственную мечту, чем факт. Не довелось мне быть, как в старину говорили, "ученым евреем при губернаторе". Но разве в этом формула счастья?
Известно, что в 1984 году состоялось решение о перенесении XXVII съезда КПСС с февраля-марта 1986 года (как предполагалось по Уставу) на ноябрь 1985-го. Но только воспаленное воображение обойденного лаской придворного могло увидеть в этом чей-то бег "наперегонки со смертью" (№ 10. С. 221). Выходит, мышление академика настолько деформировано политиканством, что он совершенно упускает государственные интересы. Казалось бы, Арбатов не может не знать: вопрос о том, чтобы Основные направления нового пятилетнего плана утверждались партсъездом до начала очередной пятилетки, обсуждался на всех уровнях руководства - от цеха до министерства - очень давно. Теперь предполагалось дать ему ход. Решение принималось не ватагой "молодых карьеристов", как изволил выразиться Арбатов, и не редколлегией журнала "Коммунист", как может невзначай показаться, а Политбюро ЦК КПСС. Я на заседание не приглашался и деталей обсуждения не знаю. Надеюсь, академик поймет меня, ибо, наверное, никогда, даже в апогее его влияния и застоя, решения Политбюро не выносились Ученым советом или же дирекцией Института США и Канады. Или могло быть иначе?!
"В марте группа во главе с Косолаповым, - фантазирует Арбатов, - должна была выехать за город для подготовки документов съезда" (№ 10. С. 221-222). Я об этом не знал, такого поручения не имел. С конца февраля 1985 года находился в германской "глубинке" (Бавария, Тутцинг) и вернулся в Москву как раз к похоронам Черненко. Могу только добавить, что если бы документы XXVII съезда готовились с моим участием, они были бы не ниже по качеству, чем те, которые составлял аппарат.
Чтобы заколотить в мой крест последний гвоздь, Арбатов объявляет меня "одним из идеологов правоконсервативной оппозиции - так называемого "Объединенного фронта трудящихся" ("ОФТ"), созданного частью партийного и государственного аппарата и руководства профсоюзов и рассчитанного на привлечение рабочих с помощью требований "диктатуры пролетариата" и право-популистских лозунгов" (№ 10. С. 222). Академик обнаруживает тут такую дремучесть, что мне становится за него неловко. Во-первых, он, как многие нынешние либералы, действующие "применительно к" ...обстоятельствам, путает здесь "право" и "лево". Еще не было того, чтобы индивид, промышляющий в интересах "родного" и зарубежного капитала, прослыл вдруг "левым", а тот, кто защищает ущемляемые интересы трудящегося большинства, которое живет на одну заработную плату, мог быть отнесен к правым элементам. Во-вторых, если бы Арбатов хоть раз пообщался с людьми из Объединенного фронта трудящихся или, как минимум, взял на себя труд почитать его документы, то убедился бы, что с парт- и госаппаратом, как и профбюрократией, у ОФТ весьма мало общего. Названные силы не только никак не участвовали в его создании, а, напротив, активно ему препятствовали. Академик опять лжет и делает это сознательно. И последнее. Насколько мне известно, ОФТ не выдвигает требование диктатуры пролетариата, а выступает против оттеснения рядовых трудящихся от экономической и политической власти, протестует против восстановления диктатуры буржуазии. Надеюсь, "политолог" Арбатов в этом-то разбирается. Не скрою от него: не желаю быть свидетелем слома ленинской партии и по мере сил ему препятствую. Поэтому вхожу в Оргбюро Инициативного съезда коммунистов России. Академик мог бы не путать адреса, если бы хотел. Но, видимо, говорить правду он не приучен с детства.
Судя по всему, арбатовские утки уже совершают дальние перелеты. Недавно сотрудник Би-би-си Пол Митчелл сообщил мне, что академик строит инсинуации вокруг опубликования в № 18 "Коммуниста" за 1984 год статьи Черненко. Казалось бы, зачем тревожить этот замшелый рядовой факт. По словам Георгия Аркадьевича, окружение Черненко спешило выдать его статью, чтобы помешать выступлению М. С. Горбачева на Всесоюзной научно-практической конференции в декабре того же года. Лишь логика лакейской позволяет тут свести концы с концами. Упомянутое мероприятие готовилось задолго до публикации Черненко и первоначально назначалось на май. Я интересовался сроками его проведения, потому что сам был среди докладчиков. Сроки сдвигались по каким-то внутриаппаратным соображениям. Статья же Черненко (он болел, но оставался Генсеком) готовилась независимо от этого, как начало предсъездовской дискуссии. Кстати, в планах редакции было опубликовать доклад Горбачева в № 1 за 1985 год. Горбачев присылал мне проект доклада. Я сделал свои замечания, из которых, возможно, не все пришлись по вкусу автору. Из секретариата Горбачева попросили текст в набор не засылать (это уже было сделал мой заместитель Е. И. Бугаев), и публикация не состоялась. Стоит напомнить, что "ранний" Горбачев в тот период и непосредственно после избрания Генсеком воздерживался от чрезмерного тиражирования своих выступлений, и это многим нравилось. Я могу только догадываться, что на подобных перипетиях кто-то грел нечистые руки, шельмуя меня в глазах недавно избранного руководителя (ту же версию, что и Арбатов, выдал Митчеллу И. Д. Лаптев), но, поскольку служил идее, а не лицам, душа моя спокойна. Самая мягкая подушка - чистая совесть. Люди с зябнущей совестью неизбежно предаются суете и роняют достоинство.

НЕСОСТОЯТЕЛЬНЫЙ МУДРЕЦ ДИВАНА несостоятельных султанов - таков "академик" Арбатов, твердо, однако, знающий свой маневр. Ему есть что поведать о недавнем прошлом, но маэстро сознательно зашифровывает его, делая заколдованным лесом саму современность. Это вообще обычай групповщиков-корпорантов, понимающих друг друга без слов. Еще бы: Георгий Аркадьевич состоял в таком ордене избранных, в сравнении с которым сталинский "орден меченосцев" выглядит, как детская игра в "казаки-разбойники". Не гадайте о масонах, тайных обществах, сектах и т. п. Все равно не отгадаете. Что было высшим отличием в брежневские времена? Вы скажете, звезды, ордена, высокие премии, почетные звания, генеральские, маршальские, посольские позументы. Нет и еще раз нет. Высшей наградой была жалованная персонально нога кабана, убитого страстным охотником Брежневым. Арбатов - один из достославных кавалеров Кабаньей Ноги, и это говорит о многом. Сюжеты, связанные с этим заслуженным Капитулом, еще появятся в печати. Я же замолкаю потому, что мой герой мне надоел.
Зачем Арбатов спустя годы безо всякого повода с моей стороны решил-таки меня мазнуть? Что-то за этим кроется, но до конкретной мотивации, пожалуй, не докопаться. Хватит с меня и основной. Она состоит в том, что одной из причин застоя, о которой еще никто внятно не сказал, явилось то, что под "дреманным оком" Брежнева ряд ключевых позиций в КПСС сумели занять внедрившиеся некоммунистически (или антикоммунистически) ориентированные деятели. Под фанфары "пропаганды успехов" они вели линию на фактический саботаж социалистического строительства. Видимо, не случайно многие из них стали теперь перекрашиваться в социал-демократов, а некоторые, и вовсе отбросив разные "измы", объявили себя космополитами. "Пестрое время, пестрые люди".
По классификации Щедрина, академик принадлежит к тем из "пестрых людей", "которые сами себе выработали пестрое сердце и пестрый ум и преднамеренно освободили себя от всех стеснений совести. Это коноводы и зачинщики. Они пишут передовые статьи, шныряют по улицам, забираются в публичные места, пишут доносы, проникают в передние власть имеющих лиц - и везде каркают, везде призывают кару. И в либеральном смысле каркают, и в ежово-рукавичном, хотя в последнем уже по тому одному энергичнее, что самое представление о ежовой рукавице необходимо сплетается с представлением об энергии. По наружному виду их можно, по временам, принять за фанатиков убеждения, но они просто фанатики казенного или общественного пирога. Злы они неимоверно, потому что хоть и в форме робкого шепота, а все-таки доходит до них напоминание о предательстве. И вот, благодаря этим напоминаниям, рядом с вожделением к пирогу, в них возникает потребность отомстить за все прежние переодевания. А на ком же слаще излить месть отравленной души, как не на бывших случайных единомышленниках, свидетелях этих переодеваний".
Согласитесь, недурно сказано. Тонко и метко. Только единомышленником, даже случайным, Арбатова автор этих строк никогда не был. Он был и остался коммунистом-патриотом. А вот свидетелем многочисленных переодеваний, причем не одного этого академика, довелось невольно бывать. Наприсутствовался, налюбовался. Так что могу ожидать новых клевет, на которые уже устал отвечать. Утешает только то, что яростно лгущие в мой адрес теперь один за другим стали выходить из КПСС. Видимо, раздражает их не так личность, как утверждаемое ею мировоззрение. Все становится на свои места. Травля в этом случае служит самооправданием мятущегося сознания. Этим людям не позавидуешь, однако и жалеть их нечего. Они жертвы собственного свободного выбора. Только вопрос: выбор ли это народа?