Что такое теоретическое классовое сознание пролетариата



    Главная страница
    О нашей организации
    Информационный центр
     Партийные новости
     Online-конференции
     Региональные организации
     Новости страны
     Видео-новости
     Пресс-релизы, официальные документы
     Интервью, выступления
     Статьи
       Мы и они. Статьи членов КПРФ и о КПРФ
       PR вместо политики. Статьи о выборах и судьбе российской демократии
       Экономика абсурда. Статьи об состоянии российской экономики
       Цена свободы слова. Статьи о положении СМИ
       Либеральный фашизм. Статьи о беззаконии власти
       По кодексу бесчестия. Статьи на криминальные темы
       Последний рубеж. Статьи о российской армии
       За державу обидно. Статьи о внешней политике России
       Откуда исходит угроза миру. Статьи о международных делах и проблемах глобализации
       Культурная революция. Статьи о культуре, религии и вопросах национальной политики
     Аналитика
     Акции
     Выборы
    Акции протеста
    Агитатору (скачай и распечатай)
    Персоналии МОК
    Наша история
    Наши ссылки
    Политпросвещение
    Новые левые
    Народные новости




Рассылка материалов МОК



 
Правда.Инфо
 

 




















Разработка NZVD




PR вместо политики. Статьи о выборах и судьбе российской демократии


Новомученик Родион


08.08.2013
Василина Орлова, "Завтра"

Села в машину, сразу ощутив чуть кисловатый, квасной дух – два бородача расположились у Василия на заднем сиденье. «Священник и так, церковный деятель, интереснейший человек, бывший спецслужбист», – предупредил Василий меня заранее, так что я была, можно сказать, готова.

– Что же я вперед-то сажусь? Может быть, другой кто-нибудь?..

– А знаете, сейчас самое частое явление: женщина-охранник, первый удар на себя принимает. Так что сидите-сидите.

Так они мне ответили, в шутку, а может, почувствовав, что вопрос мой нельзя назвать вполне искренним: люблю ездить на переднем сиденье, а поездка обещает быть светлой – солнечной, майской, по привольному Подмосковью, в будний день. Когда отпросишься с работы, и пилишь куда-нибудь на просторы не просто так, а даже, можно сказать, почти по делу – невольно чувствуешь себя, как школьник, у которого с утра высокая температура и он, при всем своем честном желании, никак не может исполнить урока, все равно нудного.

– Алена, ты когда-либо исповедовалась, причащалась? – с места в карьер спросил один из них, и на правах бесконечно старшего сразу на «ты».

– Ну да, – неохотно ответила я.

Их разговор, прерванный только ради этого удостоверения, возобновился.

– Арабские девушки, вообразите, отче – гибкие, черноглазые, и при этом удивительно благочестиво одетые…

– Ну конечно, благочестиво, – засмеялся Василий, – завернутые в паранджу…

Я смотрела на дорогу, на цветные тени, которые плыли по асфальтовому полотну, автомобили, которых мы обгоняли и которые обгоняли нас, здания с открытыми окнами – на Москву нашла наконец жара, после долгой зимы, бесснежной в этом году, темной. Она так придавила нас своим холодом и беспросветной мрачностью, что в май даже не верилось.

– Есть такие – новые да шустрые, которые всех знают, и их все знают, – говорили отцы о молодом архимандрите.

– А мы как-то были там, знаете, и нашлась среди прихожан одна женщина, активистка, все говорила: «Не толпитесь, по одному, по одному… Товарищи!» – Да какие мы товарищи, мы братья и сестры!..

– А там мощнейшая благодать, я бы сказал, наимощнейшая…

Невольно вспомнился мне вчерашний язычник – с которым случайно и коротко переговорили в маленьком книжном, где он работал продавцом. Звали язычника Сигурд Сапун, а в миру – Сергей Сашечкин, и был он сорока с лишним лет великовозрастной дитятей с длиннющим хаером и густой бородою, рассказывал о том, как его нарекли: «Как-то короче шли, по берегу, далеко, и лодку у нас угнало ветром, и никого, и мы искали ее – вышел монашек к нам, попроповедовать, ну мы его приложили к камню – я и не знаю, откуда у меня возникли эти слова в тот момент, но откуда-то прямо возникли – прими, говорю, Один, господин наш, жертву, и чирикнул его по горлышку – символически, конечно, только провел, а младший жрец испортил немного момент, под руку что-то вякнул, что, мол, не надо… Будто я его впрямь убивать собрался. Ну, и лодку после этого мы нашли. Подошел я к князю – ты видел, князь, как все происходило, теперь нареки меня. Он такой посмотрел одну секунду мне в глаза: «Сигурд Сапун», и все. С той поры так прозываюсь. Родители, конечно, не понимают. Можно уехать куда-нибудь, в какое-нибудь место силы, чисто на два дня уехать – вернуться, и уже алтарь мама разобрала: я, говорит, выкинула все лишнее…»

– Васенька, так а сколько у нас времени? Знаешь, там недалеко есть чудесный источник, – вкрадчиво начал тот, кого Вася назвал деятелем, звали его Виктор Викторович.

– Ну, я не знаю… Вообще-то я чаял планерки…

– Тяжела ты, шапка Махариши! Планерки он чаял. А то ведь такой источник там есть, чудо, благодать, избыток, вот бы мы Божиим промыслением там оказались, ведь рукой подать от того места…

– Ладно, посмотрим…

– А на Востоке, отец Владимир, надо вести себя так, знаете, немножечко… в стиле шейха. Смотришь в глазки мальчика – и чуточку сквозь них... Виктор Викторович не так давно побывал в Иерусалиме, рассказывал о впечатлениях.

– А то ведь обдерут как липку мальцы. Они просят пиастров – гив ми ван доллар – тут нужно с любовью, молчаливо, глядя сквозь лобик юного морджахеда, дать понять, что ничего не выйдет. Торговля же с арабом – это целая пьеса. Я вхожу в лавку, устеленную коврами, и он меня встречает, как родного, с распростертыми объятиями – милый, друг, сколько лет я ждал этой встречи и за что полюбил тебя с первого взгляда. Дом возьми, лавку возьми, жену возьми – а за этот кубок только сто долларов!.. Старинная ручная работа, все гости твои, все ближние твои, и все дальние твои будут видеть этот кубок у тебя на столе, и спрашивать, откуда, и ты вспомнишь своего Абдуллу, своего далекого Абдуллу на другом конце земли, и как он отдал тебе все, что у него было – и всего за девяносто долларов. Видя упорство, Абдулла хватает тебя за грудки и рыдает – две слезинки, серьезно, выкатились на его заросшие щеки незнамо откуда – рыдает, что ты был его лучший гость, самый дорогой, для кого он не жалел ничего, он сейчас принесет тебе кофе, две чашки кофе, три чашки – и ты будешь пить у него, а уходя, возьмешь на память этот серебряный кубок, всего за восемьдесят. Невероятно, ведь ты лишил его всего, но он не может противиться своему сердцу и любви, которая в нем открылась – семьдесят долларов, и ты забираешь кубок!.. Он видит, что ты жестокий человек, ты не хочешь открыться навстречу так, как открылся тебе он сам – но всего шестьдесят, и он простит тебе даже это!..

– А на каком языке он все это говорит?

– На невообразимом. В речи мелькают арабские, английские и русские слова. Однако ты понимаешь его, словно апостол, которого опалил огненный язык святого духа, да и что непонятного-то. И дальше все новые витки этого бреда, и под конец он готов тебе приплатить. А получив пять долларов, отдает кубок и говорит, что с тобой можно иметь дело, и что, хоть ты его ограбил, ты навечно останешься ему самым желанным другом, и он ценит людей, которые приходят к нему поговорить и приобрести редкость, но в тебе он сразу заметил покупателя с большим вкусом и пониманием. Ну а с мальцами разговор короткий – нужно глядеть сквозь их черепушки.

– Но, Виктор Викторович, не всем же дан взгляд проницающий! – сказал Василий.

– Ну, надо стяжать его, – отозвался Виктор Викторович со смешком, но заметно польщенный.

В этой компании говорили с причудливыми инверсиями, стилизуя речь под старинную, но нельзя было понять, это все в шутку или всерьез.

А город между тем прекратился, и рваными полотнами потянулись леса, домики вперемешку с придорожными ресторанами, облака клубились над горизонтом и таяли на глазах. Стояла жара, автомобильный термометр показывал сорок градусов, не помогал даже кондиционер, с сипом выдувавший теплый воздух в лица притомленных пассажиров.

– Цельбоноснейшая вода! – продолжал Виктор Викторович рекламировать свой источник, а машина уже вкатывалась на битумную дорогу, и щебенка зацокала по бортам, словно в метеоритный дождь. – Благодатная вода имеет свойство вгонять демонов в легкую грусть, и Алене очень бы пригодилась, – хитрец-бородач пускал в ход аргумент сильный, ничего не скажешь, Василий, будучи истинным лыцарем пера и кинжала, мог клюнуть. – Покропить бы водичкой редакцию-то Аленке бы, глядишь и почище бы у нее там стало. Это был грубый ход: редакция газеты, где я работала, слыла среди истинных патриотов рассадником масонского заговора, укоренившегося прямо посреди Третьего Рима.

– Моя молитва мало что может, – сказала я, поскольку должна была что-то сказать.

– Верно, верно… Воду должен бы разбрызгать муж умудренный, опытный, искушенный в пре.

Тьфу на них, их ничем не перебьешь. Сограждан наших чарует состояние войны, и с этим ничего нельзя сделать. Скучно им жить в мире, непременно нужна какая-нибудь пря, борение, брань...

 

Автомобиль выкатился на взгорок, с которого открывалось поле, все в желтых веснушках одуванчиков, церковь – светлая, невысокая, с колокольней и привалившимися бок о бок один к другому сараюшками и сельским кладбищем, заросшим березами, в металлических крестах и – где поглуше – звездами на надгробиях.

– Вась, что-то я не могу открыть дверцу-то, не есть ли это какой мистический знак? – Виктор Викторович продолжал пошучивать, дергая ручку, хитро взглядывая по сторонам.

Отец Владимир, открыв дверь со своей стороны, уже вытаскивал из багажника кипы книг, перевязанных бечевой – он готовился расположиться под сенью берез и разложить фолианты: не то на продажу, не то так, для показа.

У церкви стояли машины, кучковался небольшой духовой военный оркестрик, богомолицы в платках, пионеры отчего-то в синих галстуках и пилотках. Как в Германской Демократической Республике во время оно, почившей в бозе одномоментно с родиной пионеров-красногалстучников, СССР. Один из них сиял солнцезащитными зеркальными очками, хищными, длинными, по последней моде сезона.

– Вы пионеры? – спросила я его.

– Нет.

– Скауты?

– Нет.

– А кто?

– Н-не знаю.

Учительница – отрывисто, пресекая ненужный разговор, кинула:

– Мы – патриоты!

Сооружалась импровизированная сцена, больно глазам мелькнул на солнце священник в шитой золотом епитрахили. Казачий генерал или еще какой ряженный курил в сторонке. Словом, тут собралось с каждого бору по сосенке, и готовился отчебучить чего-нибудь необычное самодеятельный ансамбль.

Из-за угла деревенской улицы вдруг вымаршировал небольшой клин с хоругвями и крестами, в черных одеждах бородатые мужичины гордо выпячивали грудь. У каждого на футболке под рисунком с панагии – крест и череп – еще красовались серебристые же ножи, в наложении, один на другом, как на флаге Веселого Роджера, знакомого по книжкам о сокровищах. Детский хор грянул когдатошний шлягер «Бессаме, бессаме мучо», который давно переиначил один московский бард на манер «бесами, бесами мучим…», а на могиле новомученика, у креста в рост, в дальней части кладбища, махал кадилом священник, и сизоватый дым плыл над полем – лопухом, подорожником, клевером, чертополохом – мешаясь с дурманящим запахом нагретой зелени.

Практическая, так сказать, цель нашего приезда была мне не полностью ясна, хотя заблаговременно я готовилась, бродила, изнывая от жары в редакции, по Интернет-сайтам, собирала обрывки сведений о том, что и так уже было мне известно из рассказов Василия. Едва ли теперь можно было выжать из этого концерта и хоругвеносцев репортажик для нашей газеты.

Родион Сергеев был новомучеником. Так получилось, он не готовил себя, хотел стать поваром. Едва ли разбирался, девятнадцатилетний, в вероучительных тонкостях и нашлись бы, конечно, люди, знатоки литургических вопросов, богословия и христологии, для кого он был бы недостаточно православным, недостаточно воцерковленным и, может быть, даже недостаточно умным. А вот Господь Бог «промыслительно преуготовил», как сообщалось на одном кривобоком и скудном сайтике, Родиона к своему служению. То есть Родион попал в плен к боевикам в первую Чеченскую, вдрызг проигранную войну, и там его принуждали принять ислам, то есть – сказать шахаду. Шахматная шахада, скорее шашечная, для тех «мусульман» простая, как проигранная партия: сказал – остался жив, не сказал – умер в муках, и так умер, что и мать не сыщет. Его самого и однополчан, вместе с ним сидевших в яме, пытали, снимали на видео. Потом, говорят, жалели, что оставили свидетельство – видеосъемку. На шее у Родиона был крест, самолично отлитый им когда-то из меди, – и крестик, и зеленый след на бледном теле от мажущегося металла, вместе с тонкой цепочкой, хранил он и прикрывал ладонью. Но не срывали – требовали снять.

Голову отрезали в день рождения.

Тело мать вызволяла из Чечни еще долго. Добрые люди советовали стать любовницей боевика – тогда бы вернее выгорело. Сфотографировалась какими-то правдами и неправдами с одним местным, фотка, истертая, служила пропуском там, где уже никакие пропуски не помогли бы. Тело вывезла в одну поездку, голову сына – в другую. Отец его, и ее муж, умер спустя два года, надорвавшись сердцем.

Видела я и эту мать в толпе – с короткими волосами, в повязке, внешне непримечательная женщина. Прошло десять лет. И бабка в платочке с розами все советовала ей, с надрывной искренностью просила:

– Вы сильно не расстраивайтесь. Всё, что случается, вот всё-превсё – к лучшему же. Ведь да?

Она отвечала как-то неловко:

– Да я не расстраиваюсь…

 

Пока шел концерт и мельтешили с приветствиями районные администраторы, я зашла в церковь. Она была в этот час пуста, только унылый дьячок с обвисшими усами читал прерывающимся слабым голосом Псалтирь, пришепетывая и шепелявя. За дверью репетировали певчие, визгливые женские голоса заплетались в воздухе в причудливую косицу мелодии. В левом приделе еще один батюшка вешал на пластмассовые неосновательные, тонкие плечики свое одеяние, расшитое крестами, узорами. Тяжелая фелонь соскальзывала, обнажая холщовую подкладку. Жарко, наверное, в таких убранствах. Да они не простые – символизируют вретища. Христос не носил, конечно, подобного. Может, ему не надо было.

Муха жужжала в пространстве храма. Одуряющее однообразный звук вкупе с бормотаньем чтеца погружал в сонливость и навевал смутные воспоминания о школьной скучище.

Поглядев на иконы, сплошь новые, и тяжелые темные царские врата, вышла. В поле цвенькали соловьи, совсем нынче спятившие от радости, пели «Подай, Господи!» над могилой, бравурное сыпал, частил оркестрик, и все звуки перебивали друг друга.

Виктор Викторович вырос ниоткуда, как лист перед травой – Василия он уже почти взял в полон, а отец Владимир оставался при своих книгах. Решено было ехать, и последние возражения гасли, встречая мягкий напор агитатора.

– Да там двадцать верст, самое большее – тридцать, а водичка целебнейшая. Были так близко – и не попали.

– Виктор-Викторыч, мы тут как-то ездили с одним батюшкой, он тоже вот так – тут близко да близко, двести километров отмотали. – Отнекивался из последних сил Василий.

– Ну, в крайнем случае, пятьдесят, я вам говорю, ни километром больше! Не то он не замечал, что пользуется проверенной арабской методологией в разговоре с несговорчивым собеседником, не то нарочно прибегал к этой веками проверенной тактике.

И вот уже:

– А мне так и вовсе ничего лучше дороги не нужно, – произносит Василий, покручивая «баранку».

Я устроилась на сей раз все-таки на заднем сиденье, и была вознаграждена тем, что доброй половины рассказов впередсмотрящего Виктор-Викторыча не слышала за гулом мотора, хотя он то и дело поворачивался ко мне ненароком втретьоборота, глядел хитрым глазком, так что не распознать – на тебя или так, в поля – и я время от времени на всякий случай кивала китайским болванчиком.

Когда прямо перед капотом посыпались листы фанеры с грохотом, ударяясь плашмя и подскакивая на дороге, Виктор-Викторыч оживился чрезвычайно, он заявил, это знак, друзья мои, да-да, явленный нам знак истинных приключений, мистических путешествий, которые несомненно… тут неслышно… и в конечном итоге… тут жужжание мотора… так что будет все именно так, как… неразборчиво… и мы оба еще скажем ему доброе слово.

Талеж встретил европравославным ремонтом, новомодным забором – не только своим, чугунным, литым, которым богатое подворье могло обнести свои угодья, но и напротив забор тоже был какой-то особенный, мнимо простодушный, художественный, где каждая плашечка отесана отдельно и любовно пригнана к соседней, а в центре – резная рожица. Так и смотрели друг на друга эти рожицы и лик Спаса над вратами.

– Ну вот теперь-то видите, видите, что не напрасно было это все, наше путешествие увенчалось, – говорил Виктор-Викторыч, быстро и нараспев. Сойдя по лестнице – крутой, винторогой – умылись холодной водой в мраморной чаше. Виктор-Викторыч отплевывался, отфыркивался, приговаривал: «Хорошо!» И вперевалку, торопясь, пошел к деревянному домику – там была купальня, и в приоткрытом дверном проеме золотились нимбы иконы, на фоне которых и борода нашего предводителя обрела необыкновенное, нежданное благообразие.

Я тоже вошла в купальню, в женскую избу поодаль. Там разоблакались две паломницы, выпрастываясь из бесконечных юбок. Меж ними шел разговор.

– Только я не смогу, нет, не смогу.

– Ты попробуй.

– Нет, не смогу.

– Да ты спробуй.

– Ну, я хорошо, я попробую. Но голову не буду мочить, не буду.

– Да ты намочи.

– Да мне еще на работу сегодня, на работу.

– Быстро высохнет.

Я тоже скоренько бултыхнулась, ожглась ледяной водой, выскочила поплавком из купели.

На солнечной улице после холода было как мороженому эскимо, что ли, быть вытащенному из морозилки – покрытое инеем, оно исподволь начинает плавиться.

Виктор-Викторыч, наклонив голову, вытряхивал воду из уха, подставлял бороду лучам и приговаривал:

– Солнечные ванны… Господи, благодать!

Василий с мокрой головой, взъерошенный, похожий на грача, оглядывал подстриженный газон, любовно прибранные один к другому декоративные камни особой красоты, обтесанные, и весь этот православный евроремонт преуспевающей обители.

– Красиво…

Фонари глазели из зеленой травы, ожидая сумерков, чтобы подсветить в синем воздухе розовую, словно глазурную, маленькую колоколенку.

На обратном пути встали в пробку.

– Ну вот ехали, ехали, и приехали, – расстроился Виктор-Викторыч. – Да выключи ты эту лабудень – у меня ламбада есть! Музыка воинов духа. Было снова непонятно, шутит он или нет.

– Я этот диск долго искал, везде – и нигде не было, вот сейчас дойдем до одной композиции, и снова откроется нам дорога. Да, да, промыслительно все, друзья мои – а вы думали просто так, хлоп-хлоп, и получилось – ничего подобного. Глотнули водички – а теперь пробочки глотните, глядишь, и научитесь задумываться о превратностях-то бытия. Вот мы как-то с отцами на днях славянской письменности тоже так попали, в Новосибирске. Сидим, выступает администрация, концерт с этими бесамемучами, как водится, отец Нафанаил сказал о великих просветителях славян, болгарах-иноках Кирилле и Мефодии, тут выпрыгивает на сцену, ровно чертик из табакерки, Вика Цыганова, и не сказать, что будто в макси. В самом что ни на есть неглиже выскакивает Вика – ну, я говорю, отцы, надо как-то отношение наше обозначить, неудобно, потом скажут, отцы голую Вику слушали, это шум на всю губернию. Встали, тихонько вышли из зала-то. А бабка с портретом Че-Гевары на майке и говорит: «Эх, вы – наше золотко к нам приехамши, Вика наша родная, а эти – взяли прямо да и вышли, не стали Вику-то слушать. И как могли, ироды!.. Уже ничего святого».

Несмотря на байки, и на волшебную композицию, которая должна была мистически открыть дорогу, – а до нее наконец дошло без переключения – пробка все не рассасывалась. Автомобильный металл и синтетика сидений выжгли воздух. Впереди раскорякой встал трейлер. Справа заглохли «Жигули». Молчали светофоры. Изнывая, мы дымились в машине. Даже Виктор-Викторыч поутратил свой боевой настрой. Он вытирал лоб большим и уже мокрым клетчатым платком и больше ничего не рассказывал.

– А что, почему Родиона до сих пор официально не канонизировали? – проговорила я, вспомнив от жары о своих журналистских обязанностях. – Какие этапы в православии проходит канонизируемый святой? Вот не так давно папа Римский Иоанн Павел II прошел беатификацию…

– Одну минуточку, Аленушка… – Виктор Викторович оживился. – В католичестве вообще не может быть никаких святых. Католическая церковь никогда таковой, кафолической-вселенской, и не являлась. А правильно говорить – римско-католическая.

«Сейчас про масонов затрут», – подумала я какой-то чужой, нечаянной посторонней формулировкой, с легким, но и чуть азартным ужасом.

– Мученик – это особый чин небесной иерархии, – продолжал Виктор Викторович. – Он мученик с момента, когда предал душу Господу. А не с момента, когда его признает специальная комиссия. Тут стали разговоры разговаривать в том духе, мол, а был ли мальчик. А он крест отказался снять, люди ему молятся, иконы мироточат. И не нужно никаких особых свидетельств, никаких дополнительных чуд. Он не святой-монах, прославленный боговидением, а воин-мученик. Тут другое. Должность другая у него.

– Нет, ну а что же, вы совсем, что ли, отказываете католической церкви?..

– Не так всё просто, не так всё просто! – перебил он. – Ох и непросто всё!.. Верим ли мы в истинность нашей церкви? Вот как вопрос-то стоит. Таинства нашей церкви благодатны? Да. Других церквей таинства безблагодатны, ведь так? Так?

– Я не знаю.

– Ну а как же? Ведь это логика цивилизационного развития!..

Пробка стронулась, и часть речи потонула в реве застоявшегося мотора, а когда снова стихло, Виктор Викторович перешел уже на ИНН и действительно костерил масонское правительство.

Но и Василий, к моей оторопи, поддержал этот разговор, вдобавок предупредив:

– Алена, ты не думай, пожалуйста, что это специфический такой вот патриотический бред. Ничего подобного. Это все происходит реально. И ведь с годами тенденции будут только усиливаться. Для государства уже и сейчас не существует человека – а только некий безличный номер. Со временем мобильные телефоны, электронные карточки, идентификационные номера, паспортные данные, всевозможные анкеты и все прочее – все это сольется в некий специальный чип, который вошьют под кожу.

– Антихрист же как придет? – вставил Виктор Викторович. – У Иоанна прямо сказано: И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.

– Да, вот ты не сталкивалась с печатями, что светятся ультрафиолетом, в московских клубах? – спросил Василий. – Охрана оставляет оттиск на запястье, чтоб человек мог беспрепятственно ходить туда-сюда. Но это может и пустяки, а если без такой печати, без чипа человек уже и в гипермаркете ничего не купит? Представь – города-гипермаркеты, и каждый продает и покупает, а вся информация записывается. Это уже сейчас происходит!

– Ну Вася, ну хоть ты-то, – сказала я. – Во все времена эсхатологические настроения у людей то усиливались, то ослаблялись. А когда паспорта давали – тоже люди отказывались.

– И не зря отказывались – не дураки были! Между прочим, новые паспорта, – подхватил Виктор Викторович тему, – вы думаете, просто так полоски там на фотографии? Поглядите, поглядите-ка на просвет. – В доказательство он извлек свой паспорт и стал сквозь страницу смотреть в окно. – Тут вот такая штука, весьма напоминающая три шестерки. Полагаете, это так, случайно дяди написали? О, простецы!.. Между прочим, тут вшита линия, она дает сигнал на спутник, и местонахождение ваше определяется в считанные секунды с точностью до нескольких метров…

И так они вкручивали мне весь путь, ведь я, безвинный пленник этих изуверов, была запаяна с ними вместе в железный хитин, раскаленный панцирь автомобильного жука, ползущего по бесконечной подмосковной пробке. И впереди замаячил переезд, готовый опустить непреодолимый шлагбаум, и засемофорила со всей определенностью угроза впадения в неразвлекаемый транс.

Через два часа сорок минут мы подъехали к конечному пункту назначения – станции метро «Парк культуры».

– Ну а теперь – отметим, пожалуй, удачную поездку?

– Пятница, нельзя же…

– Можно, сегодня праздник особый, большой. Немножко можно – не до самозабвения, а так, слегонца.

Потирая сухие маленькие ручки, Виктор-Викторыч уже предвкушал дальнейшее, а я сошла. И, глотнув воды, уже с пластиковым вкусом, из бутылки с оторванной этикеткой «аква-минерале», ни минуты не стоя в автомобильном чаду проспекта, устремилась на пресс-конференцию: волка ноги кормят.

Тема пресс-конференции пожалуй что не важна. Я видела на противоположном конце круглого стола знакомую журналистку из другого издания, с нацеленным в президиум диктофоном – на шее, в розовом вырезе, у нее болтался металлический плейбойский кролик, а светлые пряди вились мягкими волнами вдоль зачарованного лица.

Выступающие тоже давно были знакомы, что позволяло им обращаться друг к другу на «ты» и с задушевно-доверительными интонациями.

– Ты понимаешь, Коля, русской культуры уже нет, я говорю об этом с девяностых годов, нет единой культуры – как бы нам ни хотелось.

– А что есть?

Не-Коля беззвучно пошамкал, нащупывая более правильные слова, пощипал свою рыжую бороду в надежде, видно, вытянуть из нее хоттабский волосок для волшебных, чарующих слушателей словоизлияний, и начал:

– Ну есть масса каких-то, я не знаю, культурных анклавов, и они никак не пересекаются, в каждом из них выстраивается своя иерархия ценностей…

Сотрудники информационных агентств прилежно шуршали ручками в блокнотах – им еще надо было сегодня отдиктоваться – а обозреватели еженедельников мирно спали, передоверив свой слух диктофонам.

Я вышла из здания и увидела напротив, наискосок через улицу, католический собор, весь в избытке тонких башенок и витражный. Из динамика на улицу лился органный огненный строгий голос – вспомнив спасительно, что в костелах стоят скамейки, и можно передохнуть, я рванула туда со своей пластиковой бутылкой иноконфессиональной святой воды, скрипнула дверью, растревожила блаженно плававшего в музыке служителя на стуле, сунула ему двести мятых рублей и примостилась в уголке за колонной – однако так, чтобы видеть край зала и распятие над алтарем.

Здесь, в этом вражьем для моих сегодняшних сопутников храме, за которым они не признают наотрез и вовек никакой благодати, орган сыпал серебристые грозные ноты, и они с серебряным и латунным звяком ударялись о каменный пол и отслаивались от прихотливых витражей, за которыми постепенно темнело. Белый Иисус, видно, мраморный, раскинув мощные руки на кресте, клонил голову на бок, и две траурные фигуры, тщательно задрапированные – закутанные в тяжелые каменные складки, с хорошо прорисованной и тонко изваянной скорбью, размещались у него одесную и ошую, как вечные стражники.

Орган продолжал говорить, полный достоинства, страха и восхищения, то переходил на шепот, то возглашал громоподобно, и это было похоже на тяжелую ткань, с нашитыми серебряными чешуями, которая разворачивается, покрывая каменный шахматный пол, бесконечно.

И как-то вдруг, сразу, я увидела весь этот телескопический, калейдоскопический день – поездку в поездке – он сложился в сознании, как старинная подзорная труба, в деревянный брус. И сквозь зеркальную линзу этого дня, подумалось, я смогу когда-нибудь увидеть всех нас, на ладони Бога – и словно сердитого во время панихиды Василия, ойкающего, когда священник просит его голой рукой положить ему уголь в кадило, и Виктора Викторовича с его перистой серебристой бородой, и себя саму, корреспондентку, у которой голова набита всякими априорными представлениями обо всем подряд. И мою знакомую девочку из другого издания с кроликом на шейной цепочке, и казачьих ряженых, и всех священников этого дня и всех других дней, и Колю с его молчаливым согласием, и Не-Колю с анклавами, и органиста из Зеленограда (так сообщала программка концерта). И над всеми нами будет стоять Родион с иконописным лицом, в красном плаще, в каком пишут воинов – а на том плаще проступят у него сами собою пятна пограничного камуфляжа.



 
Жизнь страны глазами СМИ:
Путин вернул Россию в 90-е (31.05.2020)   |   "Сражались олени и люди..." (09.05.2020)   |   Как я пробирался в Москву, не встречая карантинного сопротивления (14.04.2020)   |   Новочеркасск-1962: мифы, причины, последствия (02.03.2020)   |   Д.Чёрный: Работа писателя исключает работу на государство, особенно на государство буржуазное (29.02.2020)   |  


 



Голосование

Партийные новости

 
31.05.2020
 
Коммунисты Пензы упаковали памятник белочехам в чёрный трупно-мусорный мешок
 
29.05.2020
 
Заявление Президиума Центрального Комитета Объединённой коммунистической партии
 
27.05.2020
 
Дискуссия "Красная волна или саундтрек для вырождения?" (анонс)
 
23.05.2020
 
Мегафоны двадцати турецких мечетей двадцатого мая пропели коммунистическую песню "Белла, чао!"
 
13.05.2020
 
Неофашисты и полицаи не дадут покоя бас-гитаристу "Груп Йорум" и в стамбульской могиле?
 
09.05.2020
 
"Сражались олени и люди..."
 
05.05.2020
 
Московские полицаи отлавливают и сажают в "обезьянник" посмевших отмечать Первомай коммунистов
 
04.05.2020
 
Первомайское обращение ЦК КПГ
 
02.05.2020
 
Александр Кубалов: Многие очень сильно ошибаются, когда думают, что музыка вне политики
 
01.05.2020
 
Красный онлайн-Первомай (трансляция)
 
27.04.2020
 
Письмо Ибрагима Гёкчека, объявившего голодовку за право Grup Yorum выступать в Турции
 
18.04.2020
 
Ноам Хомский: США превратились в центр мирового кризиса
 
17.04.2020
 
Восстание женщин Чили и пандемия
 
14.04.2020
 
Дмитрий Чёрный о левом стоянии и общественном состоянии
 
13.04.2020
 
Мы категорически осуждали и осуждаем геноцидную блокаду Кубы!
 
09.04.2020
 
Долой памятники интервентам! Заявление Челябинского областного комитета ОКП
 
03.04.2020
 
ОКП поддержала заявление коммунистических и рабочих партий "Экстренные меры для защиты здоровья народа и прав трудящихся"
 
31.03.2020
 
ОКП против империализма и коронавируса
 
27.03.2020
 
Коммунисты 67 стран выступили с политическим заявлением в связи с пандемией
 
24.03.2020
 
Выражаем свою солидарность коммунистам Польши и призываем продолжить кампанию солидарности!