Джордж Сорос – Кейнс, Эйнштейн или шулер в науке?

23.10.2007
Дж. С. Пачкория, проректор Зугдидского Независимого университета, проф., д. э. н.

Достоинство человека, - учит Лев Толстой, - исчисляется простой дробью, в числителе которой должен стоять показатель, отражающий какого мнения о нас другие, в знаменателе же – наше представление о собственной личности. Он же придерживается позиции, согласно которой, действительное счастье заключается в посвящении человеком жизни своему другому.

Однако совершенно в противоположном направлении развивает представление о человеческом  достоинстве и счастье известный финансист и филантроп Джордж Сорос: «Взаимосвязь между тем, что мы думаем о себе, и тем, что мы собой действительно представляем, является ключом к счастью – иными словами, она дает нам субъективный смысл жизни»[1], - считает он, и продолжает, - «Читателя вряд ли удивит мое признание в том, что я всегда придерживался преувеличенного представления о значимости собственной персоны  - говоря напрямую, я воображал себя чем-то вроде бога или экономического реформатора, похожего на Кейнса (и каждый со своей собственной теорией) или, даже в большей степени, ученым, похожим на Эйнштейна (рефлексивность звучит как релятивность)»[2]. Оценивая свой жизненный путь, по мере прохождения которого реальность настолько приблизилась к его фантазиям, что позволила ощутить себя более счастливым, Дж. Сорос пишет: «Мне достаточно сильно повезло, чтобы я смог осуществить часть своих фантазий, - эта книга в частности, принесла мне чувство глубокого удовлетворения»[3].

О том, насколько Дж. Сорос является богом или великим ученым, похожим на Кейнса или Эйнштейна, речь пойдет ниже. Однако с самого начала должны заметить, что миллионер, внешне казавшийся филантропом, на самом деле амбициозный авантюрист, разбогатевший на спекулятивных махинациях с ценными бумагами. Тем не менее, современный мир, видимо, ориентирован на ценности, персонифицированным воплощением которых являются авантюристы, мошенники и махинаторы. Такая ориентация и предопределила, что Дж. Соросу присуждено несколько престижных премий, в том числе и премия имени Ханны Арендт - человека отличавшегося моральной чистотой и научной совестью. Или как же иначе, если не как иронию судьбы следует воспринимать тот факт, что звания лауреата премии имени И. Канта – величайшего философа, для которого нравственность была императивом и в науке, и в жизни, удостоен экс-президент Грузии Э. Шеварднадзе, который вряд ли знаком даже с азами учения Канта, и чья деятельность может служить примером политического аморализма. Подобные факты представляют собой аутентичное свидетельство глубокого и непреодолимого кризиса буржуазно-мещанской идеологии, которая фактически доминирует сегодня в мире.

Раз уж была упомянута Ханна Арендт, исследовавшая проблемы деятельной жизни, считаем уместным напомнить читателю следующее обстоятельство: человек отличается от всех других видов животных тем, что он обладает способностью трудиться (именно трудиться, а не работать). Он, прежде всего, - Homofaber. Именно благодаря способности изготовлять орудия труда и умению опосредовать ими отношение между собой и природой человек предстает в качестве Homosapiens. Поэтому из всего времени социальной деятельности (ведь человек является единством двух начал - биологического и социального), иначе, исторического пространства для действия должно быть выделено время труда. Ведь труд, и только труд (а не игра, и тем более не спекуляция, воровство, взяточничество, проституция и т. п.) является субстанцией человека. Ханна Арендт, вплотную приближается к пониманию действительной сущности труда. «Новое время, - пишет она, - начало с теоретического возвеличения труда, а в начале нашего столетия (имеется в виду XX век – Дж. П.) кончило превращением всего общества в работающий социум. Исполнением прадревней мечты наталкивается, как в сказке исполнение желаний, на обстоятельства, в которых мечтанное благословение обертывается проклятием»[4]. Несмотря на то, что английский и немецкий языки, которыми в совершенстве владеет Х. Арендт, и которые (как и многие другие) не позволяют формально отличить друг от друга категории «труда» и «работы», она, по существу, различает труд как радость (положительное содержание) и труд как проклятье (отрицательное значение). Мы здесь считаем нужным подчеркнуть (как и не раз  прежде), что «труд», а не «работа» (способностью к ней обладают и раб, и рабочий скот), является субстанцией человека. Только благодаря способности к труду как не только целенаправленной, но и целесообразной с точки зрения общественной полезности деятельности отличается человек от любого другого животного. (Кстати, забавляющийся мячом котенок выглядит гораздо эстетичнее профессионального футболиста. Причина большей по сравнению с футболистом эстетичности котенка состоит не столько в технической, сколько в социальной оценке проявившейся в игре активности животного и человека. То, что котенок «нравственнее» профессионального игрока в мяч, следует  уже из того, что данная форма активности милого шалунишки, впрочем, как и любая другая, не является проявлением рыночной ориентации его характера, чего нельзя сказать о футболисте-профессионале, приносящего свои внутренние качества, включая этику и эстетику их возможного проявления, в жертву меновой стоимости. Человечество должно гореть от стыда, что в XXI веке человек (футболист в данном случае) продолжает оставаться объектом купли-продажи, что по существу равносильно рабству. Однако этот факт нисколько не смущает ни самого профессионального футболиста, ни, тем более, «филантропа» Сороса, который под видом благотворительности занимается «скупкой» человеческих душ[5].) «Работа» - принудительная, античеловечечная форма «труда», посредством которой «человек работающий» (независимо от того в каком качестве он выступает - раба, крепостного или рабочего) ценой своего несчастья создает счастье и свободу «человека праздного»[6]. Следовательно, работа является принадлежностью сферы необходимости (рабочее время), труд же – сферы свободы (свободное время). Учитывая, что труд является субстанцией человека, превращение работы в труд должно стать главнейшей целью общества на данном этапе его развития. Однако вернемся к нашему филантропу с меркантильными побуждениями, который не пожелал бы размышлять о столь высоких материях хотя бы по идеологическим соображениям.

Господин[7]Сорос считает себя оригинальным ученым и формирует оригинальную концепцию. То, насколько оригинальны его концептуальные взгляды, предстоит установить исследователям истории экономической мысли, и, в конечном счете,  определить будущему (правда, говоря словами гения, оригинально мыслящие никогда не делают абсурдных выводов, а таковыми изобилуют «научные труды» Сороса).

Сорос в своей работе «Открытое общество. Реформируя глобальный капитализм», как будто отступает от многих, как он признается, соображений, развиваемых им в книге «Кризис глобального капитализма: открытое общество в опасности». Дело в том, что у него и не оставалось иного пути. Финансовый кризис, разразившийся летом 97-го г. и дефолт, объявленный Россией по государственному долгу как будто подтверждали истинность его критики капитализма, с которой он выступил в статье «Капиталистическая угроза», и которая в устах «типичного капиталиста» имела сенсационное  звучание.   Книга «Кризис глобального капитализма: открытое общество в опасности» была развернутым вариантом критики капитализма, данной Соросом в указанной статье. Однако работа над ней в послекризисный период  внесла такое количество поправок в его взгляды на проблемы финансовой системы, что задуманная как переработанный вариант  прежней, книга вышла в свет под новым названием[8]. Так, что несостаявшаяся катастрофа глобальной финансовой системы засвидетельствовала крах его аналитических способностей. «Типичному капиталисту» оставалось либо отклониться в лево, либо признать ошибочность своих прогнозов. Естественно, он предпочел последнее.  «… мой прогноз оказался ошибочным – катастрофы не случилось, и я чувствую себя не лучшим образом. Оглядываясь назад из 2000 г., я вижу, что допустил в своем анализе две серьезные ошибки. Во-первых, я недооценил способность финансовых властей предотвратить катастрофу, когда она стала представлять угрозу для центра глобальной капиталистической системы. В конце концов, я всегда подчеркивал, что между центром и периферией существует диспаритет. И то, что Федеральная резервная система США с успехом предотвратила крах экономики, в то время как Международному валютному фонду не удалось защитить экономику стран периферии, только лишний раз продемонстрировал это обстоятельство… Вторая ошибка состояла в том, что я не учел роли научно-технической революции. Несомненно, именно благодаря ей центру удалось перевалить основной груз проблем на периферию»[9]. 

Прискорбно, что всемирно известный финансист (Сорос не смущаясь, говорит о своей репутации скандально известного финансового спекулянта[10]) ошибается в оценке возможностей финансовой системы США, державшейся на эксплуатации остального (преимущественно т. н. развивающегося) мира. И что не может не удивлять, так это то, что ученый ищет причины своей ошибки в научно-технической революции. Что могло произойти в этой сфере такого, что способствовало бы предотвращению предсказанного Соросом моментального краха капитализма? Такое «научное» объяснение научного краха финансового гуру не может удовлетворить даже посредственного ученика средней школы. 

Заимствуя у Карла Поппера идею т. н. открытого общества, именно на его принципах Сорос пытается «построить» новое общество. Прежде чем перейти к рассмотрению его методологических и концептуальных воззрений попытаемся объяснить суть самого открытого общества. По Дж. Соросу последнее отличается и от капитализма, и от рыночного фундаментализма, ничего не говоря о закрытом обществе как о радикально противоположной открытому обществу системе.

Открытое общество – это такая система организации общественного производства, которая открыта для вечного совершенствования. «Я развиваю понятие открытого общества – ассоциации свободных индивидов, уважающих права друг друга в рамках закона»[11]. Однако как понимать категорию свободы, а исходя из нее, понятие свободных индивидов. Ведь в обществе, где царит частная собственность на решающие средства производства  и эксплуатация масс меньшинством, свободу можно понимать только с точки зрения Р. Пайпса, который рассматривает ее как категорию адекватную лишь частной собственности[12]. Из пайпсовской концепции свободы, следует, что интенсивный процесс фактического  самоотрицания частной собственности[13](чего нельзя сказать о юридической стороне процесса) создает угрозу утверждению свободы. Однако, если иметь в виду, что собственником решающих средств производства всегда выступает,  в лучшем случае, особенная часть общества, то, следуя логике того же Пайпса, свобода может быть достоянием только этой количественно незначительной и качественно сомнительной части социума. Внутри же самой этой части свобода, надо полагать,  распределяется по принципу: на одну условную единицу собственности - одна условная единица свободы. О какой свободе можно говорить, скажем, в самой богатой стране мира (США), где миллионы людей живут за чертой бедности, где миллионы безработных, и где, всем распоряжаются корпорации[14].

По Попперу главным врагом открытого общества являются тоталитарные режимы, такие, как нацистская Германия и Советский союз. Однако после «краха коммунизма» «простая дихотомия “открытое общество – закрытое общество” более не применима. Угроза открытому обществу исходит сегодня оттуда, откуда ее не ждали: от необузданного стремления к удовлетворению личного интереса»[15]. Дж. Сорос как будто изменяет своему прежнему курсу и пишет: «Предлагая ложное толкование природы функционирования рынков и незаслуженно отводя им доминирующую роль, рыночный фундаментализм, сам того не желая, представляет угрозу для открытого общества»[16].

Как видим, известный ученый запутался в противоречиях: он должен либо решительно осудить капитализм и рыночную экономику, либо обанкротиться как ученый (что, по-видимому, его не слишком тревожит) и как типичный капиталист (что является предметом его действительного беспокойства). Эти противоречия закономерно вытекают из того теоретического противоречия, которые характеризуют Дж. Сороса как «оригинального» ученого.

Здесь желательно остановиться на развитых им «концептуальных» соображениях. Первой и самой фундаментальной среди них является, по его мнению, теория рефлексивности. По мнению Сороса, благодаря разработке им этой теории, он смог провести четкую межу между общественными и естественными науками. «Явления, изучаемые общественными науками, - пишет Сорос, -… имеют мыслящих участников, и это все усложняет. Как я пытался показать, взгляды участников по самой своей природе являются предвзятыми… участники опираются при принятии решений не на объективные условия, а на свою интерпретацию этих условий. Это очень важный момент… Он вводит элемент неопределенности, который делает предмет исследования менее поддающимся тому типу обобщений, предсказаний и объяснений, которые и помогли естественным наукам завоевать свою репутацию»[17]. Сделав «слишком сильное утверждение»[18], он вводит в оборот теорию рефлексивности как «абстрактную философскую идею»[19]. «Предлагая общую теорию рефлексивности, я, вероятно, зашел слишком далеко и двигался слишком быстро. Я утверждал, что экономическая теория является неверной, а общественные науки представляют собой лишь ложную метафору»[20].  Это ошеломляющее заключение невольно наводит на мысль: господин Сорос действительно зашел слишком далеко и двигался слишком быстро (но только не вперед), готовя предпосылки для самоуничтожения как ученого… Это, наверное, процесс,   «который в своем начале является самоусиливающимся, а в конце самоуничтожающимся»[21]. Хотя Сорос последнюю фразу применяет для обозначения пределов использования схемы «подъем - спад», она прекрасно отражает его стремительное продвижение к самоотрицанию. Известный финансист же беспечно продолжает «развитие» опровергнутой им теории. 

Знание, по Соросу, должно быть заменено простым словом - информация. «Постулат о полноте знания является весьма подозрительным, так как понимание ситуации ее участником не может рассматриваться как знание… Постулатом теории в ее современной формулировке является просто полнота информации»[22]. Дж. Сорос исходит из соображения Карла Поппера, считающего, недостижимость полноты знания одним из основных постулатов научного метода[23]. Этот метод наиболее удобен для того, чтобы отбросить в сторону достижения классической политической экономии, в конечном же счете, объявить марксизм ложной теорией и подменить диалектический метод представленной в качестве универсального метода познания теорией рефлексивности. Свой метод он противопоставляет поперовскому, описывающемуся в научной терминологии как дедуктивно-номологическая модель «Д-Н». Она «построена на утверждениях трех типов: конкретные исходные условия, конкретные конечные условия и универсально верные обобщения. Комбинируя некоторый набор обобщений с известными исходными условиями, - продолжает Дж. Сорос, - мы получаем прогнозы; комбинируя этот набор с известными конечными условиями, мы получаем объяснения; сопоставление известных исходных условий с известными конечными условиями дает возможность подвергнуть тестированию соответствующие обобщения»[24]. Однако, заключает Сорос, тестирование не может доказать, что обобщение универсально истинно. «Возможна лишь фальсификация научных теорий, верификация же – невозможна. Асимметрия между фальсификацией и верификацией наряду с симметрией между прогнозом и объяснением  - таковы две основных характеристики схемы Поппера»[25]. Прагматичный филантроп тщетно пытается  скрыть свое стремление подменить обычный для политической экономии (хотя он, как и другие западные, и не только западные, обществоведы, старается не упоминать этого названия) классово-политический подход рефлексивным.

Так как мы участвуем в реальных процессах, «между реальностью и нашим видением мира всегда будет определенное различие, которое само по себе является неотъемлемой частью реальности. Именно это делает реальность такой трудной для понимания… Двухстороннюю взаимосвязь между взглядами и реальностью я называю рефлексивностью – это ключевое понятие концептуальной основы моего видения мира»[26]. Естественно, построенное на столь неверной посылке мировидение и тем более миропонимание полностью ошибочны. Поэтому разделяемое Соросом само утверждение Карла Поппера, будто «даже научное знание не является абсолютной истиной»[27]- абсурдно. «Между верификацией (возможностью подтверждения) и фальсификацией (возможностью опровержения) всегда существует определенная асимметрия, из-за которой абсолютная истина остается недосягаемой»[28]. По мнению Сороса, именно установление этой асимметрии и  есть самый большой вклад Поппера в философию, так как ею обосновывается, что подтверждаемые на опыте обобщения можно считать научными[29]. Здесь господин Сорос вступает в противоречие с самим собой, сам того не замечая. Видимо асимметрия полушарий его головного мозга обуславливает асимметрию его мышления (правда в норме асимметрия мозга предполагает симметрию мышления)[30].  Мозг Сороса как настоящего спекулянта содержит лишь извращенные представления об экономической теории, что не мешает ему «успешно» писать объемистые сочинения, и с еще большим успехом стяжать богатство. Извращенное мышление позволяет «ученому» всего на нескольких страницах концентрированно изложить свое представление о «постулате неотъемлемой ошибочности»,  «понятии многообещающего заблуждения», «принципе человеческой неопределенности»[31]. «Я считаю, - заявляет господин Сорос, - всю нашу цивилизацию продуктом многообещающего заблуждения, однако прекрасно понимаю, что и сама эта идея – не более чем многообещающее заблуждение»[32]. Мы бы добавили, что весь научный арсенал Дж. Сороса - ни о чем не говорящая тарабарщина и не столько истинное, сколько сознательное заблуждение.

Финансист-алхимик считает, что если в естествознании алхимия терпит неудачу, то «социальная наука как алхимия может преуспеть»[33]. По мнению Сороса Маркс и Фрейд отстаивали научный статус своих теорий (марксизма и психоанализа), потому что «теория, которая провозглашает себя научной, может оказать на легковерную публику большее влияние, чем теория,  в которой откровенно признается ее политические или идеологические приоритеты»[34]. Поэтому сам термин – «социальная наука», который ввели социальные алхимики, по его мнению, является «ложной метафорой»[35].

В этих рассуждениях проступает преследуемая на самом деле цель Дж. Сороса (правда этого он особенно и не скрывает), возвыситься над Марксом, опровергнуть его классово-политический и диалектический подход к явлениям и ввести «шнурочную» теорию исторического развития, которая, по его мнению, и является в некотором роде диалектикой. Если гегелевское учение это диалектика идей, а марксизм – диалектика материальных условий, то «шнурочная» теория, предполагающая взаимодействие первых двух, складывает их в единый диалектический процесс, убеждает Сорос, считая, что его теория превзошла учения Гегеля и Маркса, так как идеи Гегеля темны, а Маркс выдвинул детерминистскую теорию истории[36]. Ученый-алхимик настолько убежден в ясности и в истинности своих идей изложенных в «Алхимии финансов», что почти слово в слово повторяет их в книге «Открытое общество. Реформируя глобальный капитализм»: «Эта “обувная” метафора исторического процесса, - пишет Сорос, восторженный своим открытием, - своего рода описание диалектической связи между нашим мышлением и реальностью», и здесь же продолжает: «В этом качестве данную модель можно трактовать как синтез гегелевской диалектики идей и диалектического материализма Маркса»[37]. Взошедший на такую высоту научной алхимии Сорос смело может заявить, что марксистское представление на развитие истории диаметрально противоположно его собственным воззрениям[38]. Благо, учения Гегеля и Маркса исторически и логически опережают соросовскую теорию, в противном случае, им бы пришлось заимствовать идеи у всемирно известного финансиста, и «социальной науке» теперь уже, наверняка, предстояло бы стать «ложной метафорой». Так или иначе, участь Сороса как ученого - наблюдать за диалектикой явлений если не из галоши, то уж точно из туго зашнурованного ботинка.

Критика Джорджа Сороса как ученого была бы лишена смысла, если б не одно обстоятельство: всемирно известный филантроп повсеместно пользуется непомерно дутым авторитетом и располагает внушительными средствами (главный источник его авторитета), благодаря которым, результат усилий, направленных им против нежелательных ему систем, находит выражение в разрушительных для них последствиях. Так что, мантия филантропа - всего лишь облачение, необходимое финансисту для реализации хищнических планов. «Финансы – хищники»[39]- вот как озаглавливает Д. Кортен одну из глав своей чрезвычайно интересной книги «Когда корпорации правят миром». Если осуществить персонификацию в этом взаимоотношении субъекта-предиката, станет очевидным, что речь идет о финансистах-хищниках. «В здоровой экономике, - пишет автор, - большая часть инвестиций имеет производительный характер. Однако глобальная экономика не здорова. Она слишком часто вознаграждает инвесторов, извлекающих прибыль, которые не создают богатство, а только извлекают и концентрируют существующее богатство. Прибыль такого инвестора получена за счет других лиц или общества в целом.

В худшем случае “извлекающие ” инвестиции фактически уменьшают совокупное богатство общества, хотя они могут приносить неплохой доход конкретному лицу»[40].

Д. Кортен, будто имея в виду Сороса, продолжает свое повествование: «Когда спекулянт проигрывает, под угрозой гибели могут оказываться крупные финансовые институты, и тогда на выручку зовут общество, требуя, чтобы оно защитило целостность финансовой системы. В любом случае проигрывает общество, и лишь очень редко деятельность спекулянта приводит в конечном счете к созданию нового богатства»[41]. Сказанное соответствует ситуации, имеющей место во всех высокоразвитых странах, однако то, что наблюдается в государствах СНГ, где высока степень коррупции и низок уровень профессионального знания банковского дела, способствует поразительному возрастанию возможности мгновенного обогащения отдельного человека и обнищания масс. Если руководство России хотя бы предпринимает попытки отлучения олигархов от политики, то политика большинства стран по существу криминальна. Поэтому то, что говорит Г. Водолеев о России с большей или меньшей остротой касается почти всех стран СНГ (возможно Белоруссия - исключение[42]): «… Обыденным явлением стал переход министров российского правительства в топ-менеджеры богатейших финансовых групп и естественных монополий (и наоборот)»[43].

Сороса подобное положение дел, разумеется, удовлетворяет и очень даже радует, хотя внешне его сомнительные намерения осуществляются под благовидным предлогом искоренения коррупции.

Если джокондова улыбка патриархального мужчины выражает его духовное убожество[44], то улыбка господина Сороса, «светящаяся» с обложки его книги «Алхимия финансов» выражает, по-видимому, цинизм чрезвычайно самодовольного человека, насмехающегося над материально нищей массой и презирающего покоривших научные вершины Гегеля и Маркса. Скрестивший на груди руки финансист похож на родственника, «оплакивающего» покойника, которому сам «проложил путь» в мир иной, и торжествующего, что, наконец, удалось поставить крест на своем идейном противнике. Филантроп, с победоносной улыбкой взирающий на физическую смерть, не склонен верить в духовное бессмертие.

Все концептуальное учение Сороса пронизано политическими  мотивами, обусловленными ненавистью к социализму. И хотя он тщательно вуалирует конечную цель своей теоретической и практической деятельности, ему не удается утаить  внутреннюю природу и латентное желание разрушить неприемлемые для него политические и социально-экономические  системы – таково его политическое кредо.

Здесь невольно вспоминаются некоторые соображения отца теории постиндустриального общества Д. Белла, который в своем фундаментальном труде «Грядущее постиндустриальное общество» относительно вопроса о взаимоотношении науки и политики пишет: «наука сама стала политической системой с определенными центрами мнений и своими представителями…»[45]. Эта система состоит из трех групп. Первую образует научный истеблишмент, в который входят все выдающиеся представители ведущих университетов, руководители и крупные ученые научных центров и лабораторий, главные редакторы крупнейших научных журналов и т. д. Белл называет ее политической элитой, которая играет посредническую роль между государством и наукой. Вторая группа представлена в виде «профессионального общества», состоящая из более чем 1800 отраслевых ассоциаций. «Сосредоточенные на решении таких проблем, как публикация и распространение исследований, а также на стандартизации, образования и подготовке кадров, они действуют все больше и больше как “профсоюзы” соответствующих групп ученых, особенно в отношении правительственных фондов и государственной политики.

И наконец,… небольшая группа, моральный авторитет членов которой обусловлен их местом в “харизматическом сообществе” и чей высокий статус основан на их интеллектуальном вкладе… в широком смысле все те, кто отмечен Нобелевскими премиями или другими знаками интеллектуального отличия. Когда люди этой категории философствуют о науке и обществе или высказываются по моральным или политическим вопросам, они символически воспринимаются как говорящие от имени всей науки»[46].

Ни в одной из этих трех групп научного сообщества Белл не смог бы найти место для Дж. Сороса, так как, во-первых, в отличие от последнего, для него характерно добросовестное отношение к науке, и, во-вторых, отец теории постиндустриализма, вопреки утверждению господина Сороса о своем якобы неполитическом подходе к социальным явлениям, обнаруживает взаимосвязь между политикой и не только социальными, но и естественными науками[47]. И еще, учитывая самооценку Сороса, который, по его же признанию, всегда «воображал себя чем-то вроде бога или экономического реформатора, похожего на Кейнса… или, даже в большей степени, ученым, похожим на Эйнштейна… »[48], Беллу пришлось бы сформировать еще одну научную «группу» специально для Сороса-бога. Последняя возвышалась бы над вышеназванными группами и верховодила бы ими, хотя, в сущности, она и не была бы группой, так как бог на то он и бог, что является абсолютом и не имеет себе подобных.

Пока в обществе имеется гумус для того, чтобы господин Сорос воображал себя богом, в отраслях общественных наук, видимо, сохранится ситуация, когда Нобелевские и другие престижные премии будут присуждаться преимущественно из идеологических соображений, которые сродни мировоззрению финансиста- хищника. В этом смысле имя Сороса для многих ученых и не только ученых давно стало нарицательным. Однако решающую роль в изменении сложившегося положения должны сыграть сами общественные науки. Прорыв в этой области возможен лишь благодаря действительному (а не соросовскому) синтезу диалектики Гегеля и учения К. Маркса[49], иначе, без диалектического видения[50]развития истории человечеству еще долго придется блуждать по запутанной социально-экономической и политической конструкции логова Минотавра.

Статьи членов КПРФ и о КПРФ: Чего мы хотим? (15.05.2008)   |   Радикальный реализм от Лимонова: Хроники Первомая (12.05.2008)   |   Размышления над ленточкой за неимением других святынь (11.05.2008)   |   Партийные лежбища могут перетряхнуть вилами (07.05.2008)   |   Застенчивый «Ортодокс» (04.05.2008)   |

Жизнь страны глазами СМИ: Что я жду от Ассамблеи? (16.05.2008)   |   "Поэма столицы" как увертюра революции (12.05.2008)   |   Россия созрела и перезрела для социалистической революции (09.05.2008)   |   Угарная инаугурация (08.05.2008)   |   "Передайте всем товарищам, что я погиб за свой класс" (05.05.2008)   |