Мы публикуем интервью Алена Бадью - одного из самых заметных сегодня левых, марксистских философов Франции. В интерью Бадью развивает некоторые идеи, высказанные в его последней по времени книге "Именем чего является Саркози. Обстоятельства 4". В этой же книге он формулирует своего рода манифест универсальных тезисов. Нам представляется, что сегодня эти "тезисы универсализма" могут иметь широкий интерес.
Конечно, глупо идти с этими вполне философским языком сформулированными тезисами в текущую, непосредственную политику. Придти с ними на завод к рабочим (фигурально выражаясь) – было бы мягко говоря непродуктивно. (Как верно и обратное – глупо требовать от рядовых политических активистов «философской просвещенности», на этом требовании часто основано высокомерное отношение интеллектуалов к активистам, «которые не читали Бадью и Аристотеля».)
Но тезисы и не создавались для непосредственно политических целей. Они задают некий общий философский фон для того, что можно назвать «Широкий левый фронт», а он-то нам сейчас необходим, и поэтому тезисы Бадью представляются очень своевременными.
Наступило время, когда нужно больше говорить о сходствах, чем о различиях. По крайней мере на интеллектуальной арене, где формируется новая левая культура. Культура такая нужна, причем в своей развитой форме, с разными этажами, уровнями, отделами. Там должна быть и философия, связи которой с политикой почти неразличимы (хотя существуют) и «культура прямого политического действия». То есть нам нужен весь спектр.
И пусть там идут дискуссии о том, как «заново основать коммунистическую гипотезу» (об этих дискуссиях упоминает Бадью). Как раз тому, кто сознательно убежден в истине коммунизма, совершенно не страшны любые дискуссии о ее основаниях и следствиях.
То есть тезисы Бадью вполне задают сферу широко понимаемой левой политики и теории, которую нужно строить сейчас и здесь. Тем более что победа Саркози объективно приближает ситуацию во Франции к ситуации к России. Тезисы достаточно широки, чтобы объединить весь спектр левых, но достаточно конкретны, чтобы отграничиться от критики власти справа.
Влад Софронов
Как вы оцениваете последние политические и электоральные изменения во Франции?
Мы наблюдаем конец французской политики в том виде, в каком она существует после второй мировой войны: лево-правая - голлистско-коммунистическая система: петенизм с одной стороны, Сопротивление с другой. Ширак был голлистским Брежневым, хранителем распадающийся партии, чья осторожность породила оцепенение. Избрание Саркози и тот факт, что некоторые левые вошли в его правительство, обозначает конец политической системы, рожденной после войны. Однако вы спросите – кто же эти новые правые во Франции? Не голлисты, но имеющие успех у крайне правого электората. На сегодняшний день очевидно вот что: эти новые правые являют собой капитализм без комплексов, искусственное и агрессивное возрождение национализма.
Виды реакции на этот новый капитализм или саркозизм, которые мы наблюдаем сегодня, наследуют старинным премудростям вроде «нет совершенно ничего плохого в том, чтобы быть богатым», «мы хотим, чтобы бедные больше работали и подчинялись нам». Никакого другого содержания или позитивного значения в саркозизме не видно, тогда как негативное содержание очевидно и хорошо известно: преследование иностранцев, особенно если они рабочие и/или бедняки; специальное министерство, «занимающееся» рабочими-иммигрантами; репрессии против молодежи низших классов.
Саркози стал по-настоящему популярен среди французских избирателей не благодаря избирательной кампании, а, скорее, благодаря своим действиям на посту министра внутренних дел. Его закон об иммигрантах, преступный и пока малоизвестный закон, его открытая поддержка полицейского контроля за французским обществом, а также хвастливые заявления на эту тему – всё это придало официальный статус лепенизму как государственной политике и похоронило «французское исключение». Таким образом, мы наблюдаем абсолютный крах левых, в том числе крайне левых, по-прежнему связанных со старой политической схемой, выстроенной во Франции после второй мировой войны.
Как сказываются эти изменения на интеллектуалах и их работе?
Приверженность некоторых интеллектуалов и философов Саркози означает для них возможность превратиться в этаких традиционных реакционеров, что называется, «без жалоб и колебаний», как бы по закону военного времени. Отсюда и частые визиты к богатым и знаменитым, ксенофобия, направленная на бедных и простых людей, а также восхищение американской политикой. Быть правым интеллектуалом всегда было довольно проблематично во Франции. Даже Раймон Арон (известный французский политический философ) не решался называть себя правым интеллектуалом в политическом смысле. Послевоенный контекст в Франции был хорошо приспособлен для левых интеллектуалов. Но мы вот-вот увидим – и я предвкушаю этот момент – коллапс интеллектуалов-леваков, которые рухнут вниз вместе со всем левым крылом, прежде чем снова возродиться из пепла, как Феникс! Обновление левых будет возможно только как противостояние нынешнему реакционному крену левых в сторону Саркози, а также как противостояние любому другому крайне правому политическому движению, маскирующемуся под новых правых.
После статьи «Как используется слово «еврей», вы оказались в центре интеллектуальной полемики из-за вашей позиции по Израилю. Многие полагают, что вы хотели бы исчезновения Израиля как государства. Что вы думаете об этом?
Эту дискуссию, в её высшей и наиболее вменяемой форме, я понимаю как дискуссию об универсалиях. Какова связь между словом «еврей», в его самом широком значении, в историческом и интеллектуальном смысле, с освободительным, эмансипирующим воздействием универсализма? Универсализм атакуется правыми, которые говорят, что мы должны вернуться к ценностям Нации, Традиции, Религии, Семьи и т.п. Универсализм атакуется левыми, которые говорят, что абстрактный универсализм есть форма интеллектуального империализма или абстракция глобального рынка (глобальной экономики), работающая против сексуальных, расовых, и коммунитарных идентичностей, которые нужно защищать. В этом споре я занимаю центристскую позицию, хотя и считаюсь радикалом. Я противостою традиционалистской защите моральных, национальных и религиозных идентичностей, но я противостою и модернистской позиции защиты идентичностей через их превращение в ключевой фактор политической оппозиции интернациональному капитализму. В этом контексте я и рассматриваю слово «еврей».
Стоит ли сводить весь вопрос к одному слову?
Конечно! Такая же история со словом «француз»… Но, будучи «французом», я могу иметь марокканское происхождение, или быть наследственным аристократом, или наполовину немцем, могу иметь то или иное мнение о своей стране, наследовать французской революции или, наоборот, фетишизировать «почву»… В слове, как в переменной величине, мы можем увидеть бесконечное разнообразие. Моя проблема в следующем: я против тех, кто считает слово «еврей» именем, а не словом, кто настаивает на том, что это слово формирует однородное и цельное единство, несводимое ни к чему другому. По моему мнению, такая позиция может быть оправдана лишь божественной трансценденцией. В этом случае, и только в этом случае, мы можем доказывать, что «еврей» это имя, а не слово, потому что оно ограничено пространством выбора: «еврей» - имя общности. Я привожу те же самые аргументы, которые уже вполне вразумительно приводил Левинас - невозможно сохранять это номинальное исключение без помощи религии.
Объект моей критики – не сионизм, и не существование Израиля, и даже не определенный тип отношений между идентичностью и государством. Я критикую идеологическую манипуляцию словом «еврей» в интеллектуальных дебатах, о которых вы упомянули, особенно во Франции, где оно во многом работает на ту реакционную волну, которая накрывает нас уже лет тридцать.
Для евреев, этого живого множества, было бы катастрофой - позволить слову, которое определяет их – слову, имеющему тесную, уходящую в далекое прошлое связь с вопросом об универсалиях и приключениях универсализма – стать символом модернизированного капитализма, антиарабской или антиафриканской ксенофобии, войн США. Я с великой грустью наблюдаю, что многие люди, с которыми я был близок, некоторые близкие друзья, в 70-е увлекавшиеся революционным маоизмом, постепенно начали использовать слово «еврей» или Израиль как аргумент в пользу некоего крупного политического и интеллектуального проекта, который можно определить как попытку реинтегрировать Запад. Под Западом я подразумеваю группу развитых и «демократических» государств, их власть, их образ жизни, который считается чем-то высшим. Ни с чем не сравнимая травма, которой стало уничтожение европейских евреев в нацистских газовых камерах, оставляет эту манипуляцию без критики, шокируя сознание и фиксируя его на консервативной памяти.
Вас обвиняли в оскорблении памяти Холокоста. Дело в том, что она работает на тот проект, который вы отвергаете?
Я думаю, что акцент на убийствах и жертвах как единственном, что есть интересного в истории, связан с глубоким процессом деполитизации. Оценка всех исторических ситуаций исключительно в категориях морали приводит к политической импотенции. С другой стороны, я не думаю, что память может нам помочь, если мы хотим, чтобы трагедии не повторялись, потому что для этого требуются рациональные суждения о происшедшем. Эмоциональная память, основанная на ужасе и порожденным им образах, амбивалентна. Отличить то, что порождено ужасом, от того, что порождено очарованием, очень сложно. Да, я не доверяю памяти, памяти о колониальных зверствах, памяти о сталинизме, как и памяти о нацизме. Политическое и историческое знание должно, в универсальном смысле, стать альтернативой сомнительным воспоминаниям, которые есть всегда желанная добыча для пропаганды.
Вы рассуждали в этом же русле, когда говорили, что нужно забыть Холокост?
Этот пассаж из интервью, которое я дал газете «Хаарец», был, как вы можете предположить, расчетливой опрометчивостью: его невозможно понять вне конкретных обстоятельств возможного диалога между палестинцами и израильтянами. Из моего следующего предложения, которые вы сейчас не процитировали, было ясно, что забыть Холокост, на самом деле, невозможно.
Привязана ли легитимность Израиля, особенно на Западе, к памяти о Холокосте?
Следует прояснить. Я никогда не считал, что судьба израильтян – быть сброшенными в море. Более того, мне не кажется, что вопрос израильских границ здесь первостепенен. Если смотреть изнутри на ситуацию, как на данность, то есть, на сотни тысяч евреев, которые живут в этом месте и будут жить всегда, то я все же думаю, что конструктивная идея будущего этого региона не может быть иной, чем общая жизнь и общая судьба палестинцев и евреев на одной земле. Я всегда считал, что формула «еврейское государство» опасна. Сегодня политика эмансипации диктует нам, что национальные идентичности и государства не должны определяться исключительно в терминах идентичности и расы. Необходимо минимальное требование – право земли против права крови. Если Израиль хочет иметь дело с собственным будущим, ему придется иметь дело с перспективой общего (universalism), возвращающего себе место битвы частностей (particularisms).
Ставит ли это каким-то образом под вопрос легитимность израильского государства?
Видите ли, о Франции мне доводилось говорить гораздо более оскорбительные вещи, чем об Израиле! Сионизм можно рассматривать как в колониальном, так и в революционном аспекте. Он сочетает два эти аспекта и именно это делает его редким, даже уникальным феноменом. Части жителей Европы, пытавшейся организовать себя как особое меньшинство с национальной характеристикой – еврейскому меньшинству – необходимо было место, чтобы реализовать эту идентичность, как территорию, как государство. Этот факт - историческая реальность, которая, как любая другая реальность такого рода, не является ни легитимной, ни нелегитимной. Но, я считаю, нет оснований считать эту авантюру чем-то исключительным, отличным от других националистических авантюр.
1) уважать "рабочих", считать их равными, уважать их в качестве трудящихся, "в особенности рабочих иностранного происхождения". Учитывая, что термин "рабочий" нужно интерпретировать как "родовое имя всего того, что уклоняется от гегемонии капитала";
2) реабилитировать Искусство в пику культуре потребления, в особенности в средствах массовой информации и в школе;
3) никогда не отдавать науку во власть технике, препятствовать тому, чтобы наука "соизмерялась с технической прибыльностью", бороться против требований рентабельности и онтологии прибыли. Саркози хочет, чтобы "деньги налогоплательщиков" шли в информатику и экономику, тогда как следует спешно прислушаться к Огюсту Конту, считавшему, что становление человечества требует создания альянса между "пролетариатом и учеными";
4) заново изобрести любовь (пункт Рембо).
5) лечить больных (пункт Гиппократа) безо всяких ограничений. Любой больной имеет право на лечение в наилучших условиях, независимо от каких бы то ни было экономических, социальных, этнических соображений. "На кону стоит само определение медицины";
6) никогда не отдавать освобождение во власть менеджменту, управлению. Берегитесь "модернизации", другого названия для "строгого и рабского определения возможного";
7) никогда не читать газет, принадлежащих "богатым менеджерам", "королям бетона", "принцам роскоши", "императорам военных самолетов". "Давайте потеряем интерес к интересам, каковые их материальный интерес хочет видеть нашими интересами";
8) наконец, провозгласить в качестве центральной максимы: есть только один мир. Это "перформативная" фраза. Она должна разрушить стены. "Утверждение принципа одного мира не противоречит игре множественных идентичностей и различий". Сказать, что есть только один мир, - значит провозгласить "один оператор общности", "одну аксиому коллективного действия", значит "подчинить измерение негативного (противоположность другим) измерению утверждения (развитие того же самого)", "развивать универсальные виртуальности идентичностей".
